Он делает шаг вплотную. Я чувствую жар его тела за секунду до прикосновения. Одна рука ложится на мою талию, тяжёлая и тёплая даже через ткань. Каждый палец ощущается отдельной горячей точкой на моём боку. Вторая зарывается в мои волосы. Он стягивает резинку, и хвост рассыпается по плечам. Рэм пропускает прядь сквозь пальцы, следя за ней взглядом, а потом поднимает глаза.
И целует меня.
Не так, как утром. Утренний поцелуй получился рваным, украденным. Этот медленный, властный, с глухим, тягучим нажимом, от которого у меня размягчаются колени. Он целует так, будто у нас впереди вечность. Его язык скользит по моей нижней губе, и прохладный металлический шарик пирсинга обжигает. Холод и жар, металл и мягкость. Мой мозг коротит.
Я теряю равновесие и вцепляюсь в его футболку, комкая ткань на животе. Пальцы соскальзывают и находят голую кожу, твёрдые, ходящие ходуном мышцы. Он напрягается под моим прикосновением, и я чувствую это всем телом, как толчок. Рэм резко, рвано выдыхает мне в рот, почти стонет, и его руки скользят под мой свитер.
От прикосновения его горячих, широких ладоней к моей голой спине меня прошибает дрожь. Его пальцы ложатся на позвонки, большие, шершавые от мозолей. Плед соскальзывает с плеч и падает на песок. Я забываю, как дышать, и вспоминаю, только когда лёгкие начинает жечь. Его запах становится моим кислородом.
Он не идёт дальше спины. Просто целует, глубоко, мокро, с нарастающим голодом, но руки остаются на месте. От контраста между жадностью его рта и сдержанностью его рук меня бьёт мелкая, непрерывная дрожь. Не от холода и не от страха, а от того, как сильно я его хочу. Так сильно, что это пульсирует в такт сердцу.
Я упираюсь ладонями в его грудь и мягко отстраняюсь. Его руки мгновенно разжимаются, ни секунды промедления. Он отступает на полшага, тяжело дыша. В его расширенных глазах мелькает паника, за меня. Он готов остановиться прямо сейчас, если я скажу. И именно от его мгновенной готовности отпустить я хочу его ещё сильнее.
— Подожди, — хрипло говорю я. — Всё хорошо. Дай мне секунду.
Он замирает, сжав пальцы в кулаки вдоль бёдер. Костяшки белеют. Жила на шее пульсирует так, что я вижу это в лунном свете. Я вижу, каких усилий ему стоит не трогать меня, и от этой сдержанности меня накрывает волной нежности.
Я делаю глубокий вдох, наклоняюсь и подбираю плед. Расстилаю его на песке. Разглаживаю складки. Выпрямляюсь. Смотрю ему в глаза.
— Сними футболку.
Его взгляд вспыхивает, как угли, на которые плеснули бензином. Зрачки съедают радужку до тонкого ободка. Никаких вопросов или шуток. Он берётся за край футболки, стягивает её через голову и отбрасывает в сторону. Лунный свет заливает его тело. Чернильные татуировки на плечах и рёбрах, рельеф мышц, светлые полосы старых ожогов на предплечьях. Дорожка тёмных волос, убегающая под ремень джинсов, которые сидят так низко, что у меня пересыхает во рту. Он позволяет мне смотреть, не рисуясь.
— Теперь сними свитер с меня, — прошу я.
Рэм медленно закусывает нижнюю губу, и я вижу, как напрягается его грудь на вдохе, как сокращаются мышцы живота под кожей. Он делает шаг ко мне, берётся за край Аниного свитера и тянет вверх. Очень осторожно, чтобы не задеть мой гипс. Миллиметр за миллиметром. Его костяшки скользят по моему животу, и мышцы пресса непроизвольно сжимаются. Свитер летит на песок, и я остаюсь перед ним в джинсах и белье. Ночной воздух кусает кожу, но под его взглядом мне становится невыносимо жарко.
Он не оценивает меня. Он смотрит так, будто забыл всё, что знал. Будто я единственное, что имеет смысл на этой планете.
Его ладони ложатся на мою талию, большие пальцы поглаживают голую кожу. Он притягивает меня к себе, прижимая грудь к груди, кожу к коже. Контраст его раскалённого тела и моего продрогшего вышибает искры из позвоночника. Мои соски упираются в его грудь через тонкую ткань лифчика, и от этого давления по нервам прокатывается горячая, сладкая волна.
— Мне безумно нравится, когда ты командуешь, — хрипит он мне на ухо, и вибрация его голоса отдаётся в ключицах, в горле, ниже. — Но если ты не против, я немного помогу.
Я судорожно сглатываю и киваю. Чувствую, как его губы растягиваются в улыбку у моего уха. Потом улыбка исчезает. Его губы касаются моей шеи. Медленно. Влажно. Открытым поцелуем, от которого бегут мурашки. Шарик пирсинга скользит по чувствительной коже за ухом, и из моего горла вырывается тихий, высокий звук, от которого Рэм глухо стонет и сжимает пальцы на моей талии так, что завтра останутся синяки. Мне хочется, чтобы остались.
— Нравится, когда я целую здесь? — шепчет он, обжигая дыханием мокрый след на коже. Прохладный воздух касается влажного места, и контраст настолько острый, что у меня закатываются глаза.