- Доброе утро, соседка, - Егорыч, улыбаясь, присел рядом и пытался снять сапог с травмированной ноги. Моя лодыжка заметно распухла. Он осторожно прощупал сустав, - ну, перелома здесь точно нет. Потянула связки. Дома приложишь к ноге лед и через несколько дней будешь как новенькая. Вот только сейчас наступать на ногу нельзя.
Не долго думая, Ромка, подхватил меня на руки и понес к машине. Когда мы приехали, он уложил меня , положил на ногу пакет с замороженной зеленой фасолью и заставил выпить таблетку обезболивающего. Потом лег рядом и обхватил меня руками. Я утратила представление о времени. Я была опустошена. Сквозь густую дремоту, я чувствую, как Ромка обхватил меня за талию и сильно прижал к себе. Я пытаюсь отодвинуться на край кровати, а он со вздохом удерживает меня рукой.
Шшш, милая, выдыхает он мне в затылок. Это же я.
Я чувствую, что мое сердце бьется сильнее и слышу, как он учащенно дышит мне в ухо, но я знаю, что секс с ним был бы ошибкой. Нет. Катастрофой. Я поворачиваюсь к нему лицом, чтобы сказать это и …. целую прямо в губы.
Господи, господи, господи , думаю я.
Что я делаю? думаю я.
Его губы уже ждут меня. Поцелуй длится вечно. Фактически это несколько поцелуев, слившихся в один – непрерывная схватка языков, смешение губ. Ведь если мы остановимся, будет время одуматься, но из раздумий ничего хорошего не выйдет. Из того, что мы трахнемся с Ромкой, тоже вряд ли получится что-то хорошее, и я это знаю, но кого это когда останавливало? Наши руки яростно рассекают воздух: ладони сжимают, гладят, ласкают, шарят под одеждой. Его пальцы залезают ко мне под футболку и нежно гладят спину, потом грудь. Беда в том, что мы еще толком не протрезвели, и что секса у меня не было больше года . Поэтому в этом месте мой разум полностью отключается . Я одной рукой расстегиваю пряжку его ремня и пытаюсь стянуть с него джинсы, при этом он пытается снять с меня футболку, мы запутываемся руками. «Блин», - произносит он хриплым от возбуждения голосом. Это единственное слово, которое было сказано за время, что мы занимались сексом.
Более чем странно целовать чьи – то губы – чужие, не Пашкины, проводить по изгибам незнакомого тела сначала пальцами, потом языком, слышать, как кто-то другой дышит, стонет, приноравливаться к ритму чьих-то мерно двигающихся бедер. Пока мы занимаемся сексом, он тесно прижимается открытым ртом к моим губам. Наши стоны перекликаются с ритмом движения наших тел. Но я стараюсь не смотреть ему в глаза. Стоны становятся громче, а бедра раскачиваются ненасытно и дерзко. Я растворяюсь в нем, в его запахе, вкусе. Я испытываю настоящий оргазм. Потому что, потому что мне плохо и я одинока. Потому что, потому что теперь мне уже все равно.
Через некоторое время я проснулась, когда он уже сидел перед кроватью на корточках.
- Мне нужно ехать,- сказал он. – Может, все таки, поедешь со мной?
- Нет, я останусь.
- Ладно.
Я отвернулась. Он поцеловал меня. Я не сказала ни слова, не помахала ему рукой, вообще никак не среагировала. Просто лежала и вслушивалась в его шаги. Но когда он вышел за дверь, а встала с кровати и проковыляла к окну. Смотрела, как он бежит к машине, ежась от ветра и думала, что, скорее всего, это наша с ним последняя встреча.
Уже три дня я сидела дома безвылазно, выбираясь только на крыльцо, чтобы следить за Нордом, когда выпускала его погулять. Лиля уехала. Перед отъездом, она забежала ко мне попрощаться с очередным рыбным пирогом, трехлитровой банкой молока и пачкой сигарет.
- Несколько дней продержишься.
Мы выпили с ней по чашке кофе, поболтали о бытовых и неинтересных вещах, старательно избегая темы моего вдовства и «посленовогодней» драки. Она вымыла мне всю посуду и, обещая звонить – писать, ушла. В моем доме опять наступила оглушающая тишина, нарушаемая только моими редкими и односторонними «диалогами» с Нордом.