Веденин не успел ответить: Маша позвала к телефону.
— У тебя, отец, тоже дождь? — послышался голос Зои. — Обо мне не тревожься. Я заночую.
Веденин слушал дочь и всматривался в лицо — простое, сердитое и доброе лицо солдата...
— Слышишь, папа? Тебе привет от Оли. Семен тоже кланяется. Угадай, кого только что видела... Рогова!
— Михаила Степановича? — громко переспросил Веденин. — Где же он? Постарайся увидеть и передай...
Даже сюда, в прихожую, к телефону, гул дождя проникал, минуя все пороги. Казалось, не только мастерскую — всю квартиру, весь дом, всю площадь влечет и уносит этот яростный дождь.
Веденин собирался вернуться к Кулагину («Значит, и он считает свою работу лишь дальними подступами!»), но рядом раздался слабый, чуть слышный звонок. Такой слабый и такой короткий, будто кто-то невзначай притронулся к звонковой кнопке.
...Нина Павловна стояла на лестничной площадке. Веденин схватил ее за руку, втащил в квартиру.
Рука была мокрой, каждый шаг Нины Павловны оставлял следы. Платье прилипало к телу. Шляпка была бесформенной, обмякшей. Нина Павловна стояла перед мужем, прикрывая шею руками, и цветные, линялые струйки, стекая с лица, просачивались между пальцами, скатывались на грудь...
— Почему же ты не переждала?
— Я хотела скорей прийти.
Веденин снова схватил жену за руку. Ударом ноги распахнул одну дверь, другую.
— Раздевайся!
Сам помог стянуть платье, чулки... Выбежал из комнаты. Закричал:
— Маша, Маша!.. Поставьте сейчас же... Как его — самовар, чайник... Есть в доме водка? Где водка?
Вернулся.
— Я разотру тебе ноги водкой.
Встретился с Ниной Павловной глазами, на секунду прижался лбом к ее плечу, а потом, выхватив у нее из рук платье, свернув его жгутом, стал выжимать прямо на пол.
Ночью — сразу, внезапно — дождь сменился тишиной. Соскочив с постели, Ольга подбежала к окну. Вскочила и Зоя. Распахнули окно. Влажная свежесть пахнула в комнату. Уличный фонарь освещал струнки проводов. По ним, одна другой навстречу, скользили сверкающие капельки, сталкивались и срывались вниз; и звезды, опять проступившие на небе, казались такими же зеленоватыми, готовыми сорваться капельками.
— Тишина какая! — шепнула Зоя.
— Даже жалко, что кончился дождь, — вздохнула Ольга. — С характером был, голосистый!
Они разговаривали вполголоса, чтобы не разбудить Тасю Звереву, у которой заночевали. Ольга распоряжалась в ее комнате, как в собственной.
— Придется, Тася, тебе потесниться. Кровати сдвинем и превосходно устроимся.
Тася сдвинула кровати, улеглась лицом к стене и мгновенно уснула.
— Любит спать, — неодобрительно сказала Ольга. — Толстая, жир бережет... А мы, Зоюшка, давай подождем.
— Тебе же завтра на работу?
— Ну и что же? Нам в вечернюю.
Снова легли, но не хотелось расставаться с прохладой. Откинули одеяло, лежали под одной простыней.
Закинув руки за голову, Зоя пристально смотрела на потолок.
— Зоюшка, о чем задумалась?
— Думаю я... Вот, значит, откуда у отца знакомство с Роговым.
— А ты не знала?
— Нет, отец не говорил.
— А про то рассказывал, как ко мне приезжал?
— К тебе? Сюда?.. Зачем же приезжал?
— Как зачем! В гости. Я еще тогда, когда познакомились, его приглашала. И адрес оставила.
— Любопытно! — протянула Зоя.
— Что же любопытного?.. Только не так получилось, Семен как раз на завод ушел, а ко мне, перед самым приходом Константина Петровича, субъект один заявился... Вспоминать противно!
Ольга вздохнула, повернулась на бок, опять вздохнула:
— Ты, Зоя, счастливая. И отца имеешь и мать.
— А ты не помнишь родителей?
— Нет. Маленькая еще была... А как хотелось бы папашу помнить! Он ведь тоже дружил с Алексеем Роговым. Тоже жизнь за революцию отдал. В один день они на фронт отправились. Я теперь, когда в цех вхожу, не могу не подумать о них... Зоюшка, а мать у тебя какая? Строгая или не очень?
— Добрая. Выдумывает только много.
— Как это так — выдумывает?
— Да так. Волнуется, расстраивается понапрасну.
— Она тебе мать. Другой не будет, — наставительно сказала Ольга. — А у меня вот... Сенины родители хорошо ко мне относятся. Когда мы ездим к ним в Сестрорецк, встречают ласково... А все же это не то!
— Ты давно с Семеном?
— Недавно. Очень удивлялись, что я расписалась с ним. Меня в цехе бойкой считают, а его увальнем, тихоней.
— Разве тихоня?
— Определенно. Это он сегодня только разговорился. А так силком в спор не затянешь... А ухаживал как. Смехота! Сядет рядом и молчит. Совсем не умел объясняться.