Рисунки Семена? Не все в них было грамотно. Эффектные рисунки? Нет. Очень простые.
Возвышались дома, росли деревья, уходили вдаль дороги. Река протекала в обрывистых берегах. Прямолинейные сосны откидывали тень. Здесь были и картины природы, и городские пейзажи, и заводские сцены. Люди работали, отдыхали, веселились.
Сила рисунков Семена («Сила» — повторил про себя Веденин) была в другом: в умении видеть жизнь очень ясной, доподлинной, осязаемой. При всех своих ученических погрешностях, эти рисунки как бы приближали жизнь, делали ее привычность непривычно свежей, значительной.
И Веденин, продолжая вглядываться, поймал себя на желании пройти по этим дорогам, коснуться руками этих ветвей, постучать в эти дома — к этим людям. И вот это-то — именно это! — было для него вернейшей порукой творчества, ибо талант лишь тогда талант, когда от себя возвращает в жизнь.
— Спасибо, — сказал Веденин и бережно опустил ладонь на рисунки.
Увидел, как просияло лицо Семена, и строго добавил:
— Но вы не должны забывать: необходимо много, упорно заниматься.
— Я понимаю. Как только возобновится кружок...
— Кружок?.. Ничего-то, юноша, вы не понимаете. Вам надо серьезно учиться. Какими бы хорошими ни были задатки, их необходимо развивать... Во всяком случае, я буду поддерживать ваш прием на подготовительное отделение.
Семен взглянул удивленно:
— Но как же я смогу совмещать с заводом?
— Разумеется, не сможете. Надо сделать выбор.
— Нет, Константин Петрович. На это несогласен.
— Но как же иначе?.. (Веденин остановился, ему еще никогда не приходилось доказывать столь очевидную истину.) Подумайте сами...
Семен кивнул, но в этом не было согласия.
— Вам, возможно, странным кажется: токарь — и вдруг рисунки. Но сам-то я не чувствую, что это разное. Для меня это входит одно в другое. Понятно?
— Продолжайте, — сказал Веденин.
Он вспомнил своих учеников. Разные бывали — каждый со своим глазомером, темпераментом, «дальним звоном», влекущим вперед. Но одно равняло всех — самоотверженность, готовность всем поступиться, все отбросить ради искусства. А этот юноша...
— У меня и отец и старший брат тоже токари. Отец часто говорил, еще когда я мальчишкой бегал: «Подрастешь — обучу своему искусству». И верно — обучил. И это тоже верно — токарное искусство очень мне по душе!.. Ну, а к рисункам я пристрастился еще с детских лет. Ребята на заборах всякую дурость выводили, а мне уже тогда хотелось изобразить, как то, как другое выглядит. Даже вздрючку получил от папаши. Была него толстая тетрадь, а я из нее листок за листком... И теперь всегда при себе имею тетрадь и карандаш. Это мне нужно. Это помогает.
— Помогает?
— Ну да. Разобраться, разглядеть. Разглядеть и работу, и товарищей, и все, что вокруг.
Нет, этот юноша ничем не желал поступиться. Он смотрел на рисунки как на один из своих рабочих инструментов.
— Смилуйся, папа! — прервала дальнейший разговор Зоя. — Мы истомились ожиданием!
Вслед за ней в мастерскую вошли Сергей и Ольга. Подойдя к Веденину, Ольга кинула и вопросительный и встревоженный взгляд.
— Добрые способности, — ответил он. — Добрые и настоящие!
Взгляд Ольги переменился — вспыхнул гордостью. А Веденин предостерегающе поднял руку:
— Однако, юноша, не забывайте мои слова. Мы еще не кончили разговор!
...Когда молодежь ушла, снова склонился над рисунками (попросил Семена оставить их на несколько дней).
Да, в этих скромных рисунках было заложено доброе искусство расширения мира: словно продолжаясь за своими краями, они заставляли домыслить, увидеть то, что в них не вместилось.
Схватив всю пачку, Веденин сбежал вниз.
— Где Нина Павловна? Проснулась? — спросил он Машу. Она убирала в комнатах, окна были раскрыты, и сквозняк откидывал портьеры.
— Здесь, Костя. Я здесь.
— А ну-ка! Погляди! — ворвался Веденин в столовую. — Прошу! Погляди!
Разложил рисунки на столе. Сквозняк пытался их сбросить. Блюдечком, сахарницей, чем попало, Веденин прижал рисунки к скатерти.
— Знаешь, кто рисовал?.. Молокосос! Двадцать лет мальчишке!.. Ну, что ты скажешь? Хороши?
Нина Павловна ничего не ответила. Теперь бы, казалось, она могла успокоиться. И муж снова рядом. И Зоя, прежде чем убежать, ласково прижалась.