И все же, глядя на мужа, заметив, как он осунулся, как запали глаза, вспомнив все, что вчера говорила Александра, — Нина Павловна не могла отрешиться от беспокойства.
— А твоя картина, Костя? Что с ней?
— Она впереди, — ответил Веденин. — Все еще впереди.
Рисунки показаны, но радость не уменьшилась. С кем еще поделиться? Кому еще показать?.. Может быть, Голованову?
Эту мысль Веденин сперва оттолкнул. Он не встречался с Головановым с того дня, когда сообщил ему, что начал эскиз новой картины. Что же теперь сказать, если спросит, как дальше идет работа? Снова признаться в неудаче?
И все же позвонил.
— Владимир Николаевич проводит совещание, — ответила секретарша. — Что передать?
— Передайте... Нет, ничего. Я сам зайду.
Вернулся в столовую, взглянул на жену и устыдился своей радости.
— Знаю, Нина, — виноват перед тобой... Виноват!
— Тебе было трудно все это время? — тихо спросила Нина Павловна. — Тебе и сейчас трудно?
— Трудно. Но и радостно. У меня такое чувство, будто я наконец двинулся в путь, двинулся в дорогу, в настоящую дорогу!
И повторил, взяв жену за руки:
— В настоящую дорогу!.. Сегодня, проснувшись, вспомнил, как увез тебя когда-то в Петербург. Помнишь, денег было в обрез, а городок стоял далеко от станции. Но мы были молоды и твердо знали, что впереди ждет хорошее... Родная моя! Пусть снова будет так: отъезд на станцию, далекая дорога, и денег ровно столько, чтобы ехать третьим классом... Но мы любим друг друга. Верим друг другу. А поезд уносит нас вдаль. Хорошо?
— Хорошо, — ответила Нина Павловна (у нее дрогнули губы, но она улыбнулась). — И мы никогда не будем больше расставаться. Хорошо?
Тут вспомнила о дочери:
— Тебе не кажется, Костя, что Зоя переменилась? Она и встревоженная и молчаливая. И почему-то внезапно захотела ехать в город... Ты не знаешь, что с ней?
— Нет, — ответил Веденин. — По-моему... (он вспомнил девушку на площади Жертв революции, но промолчал об этом) по-моему, Зоя такая же, как и всегда.
...Вышел на площадь и столкнулся с ветром. И этот присвистывающий ветер, и промельки облаков, и солнце — беспокойное, прохладное, — все это напомнило Веденину ледоходную пору, ладожский лед на Неве, себя самого, еще подростка.
— Тронулся лед! — будит кто-то рано утром. И тотчас начинается необыкновенное утро, переполненное шорохами, скрежетами, нарастающим гулом. Тронулся лед, и можно часами стоять на мосту, смотреть, как плывут бело-синие иззубренные льдины, как громоздятся одна на другую — громоздятся, раскалываются, обрушиваются, снова лезут...
С этим весенним ощущением Веденин вошел в союз.
— И тебе не мешало быть на совещании, — встретил Голованов. — Однако воздержался приглашать, жалея рабочие твои часы.
Веденин почувствовал: опасения не были напрасными. Еще несколько фраз, и Голованов спросит о картине. Обгоняя этот вопрос, быстро сказал:
— Хочу, Владимир Николаевич, показать тебе некоторые рисунки. Знаю, на похвалы ты скуп, но потому и хочу показать.
— Посмотрим, — кивнул Голованов и потянулся через стол к протянутому свертку.
Над окном, раскачиваемое ветром, дребезжало карнизное железо. То вспыхивая, то угасая, переламываясь на ребре стола, мелькала солнечная полоска. И от этого продолжалось ощущение ледоходной поры.
— Неплохие рисунки, — сказал Голованов. — Однако надо отметить...
— Погрешности? Знаю! И здесь вот и там... А все же, что скажешь?
— А ты почему так допытываешься? Твой ученик?
— Нет, не ученик.
— Значит, ты вроде открывателя?
— Обо мне потом. Неужели все сказал о рисунках? Неужели не чувствуешь, что они предвещают талант?
— Талант? — переспросил Голованов и снова начал просматривать лист за листом.
— Зоркая рука, — сказал он затем. — Зоркая рука и радующая скромность. Ишь, хорошо как схвачено! (Отодвинул один из рисунков и сам отодвинулся.) Право, хорошо!
Веденин облегченно вздохнул. Конечно, так и должно было быть. Владимир Николаевич никогда не спешил с оценками.
— Талант предвещаешь? Я это слово берегу. Но тут, пожалуй, правда твоя... Но чьи же рисунки?
Веденин запнулся. С чего начать? Не с той ли встречи, которая произошла в ночном июльском сквере?
И коротко ответил:
— Юноша. Двадцать лет. Токарь на Машиностроительном заводе.
— Занимается где-нибудь?
— Короткое время занимался в клубном изокружке. Знаешь, что ответил, когда я предложил оставить завод, пойти учиться?.. Ответил, что любит токарное свое искусство, что рисунки помогают ему еще лучше разглядеть свой труд... Отказался уходить с производства.
— Упрямый юноша!