— Да, упрямый. Но ведь то, что он сказал... Это ведь новое, Владимир Николаевич! Искусство, обогащающее труд, и труд, подымающийся до искусства!.. Мы вскормлены с тобой на другом молоке. Мы никогда не бежали от жизни, но для нас не было жизни вне искусства. Как же не радоваться, если видишь, что искусство все глубже входит в жизнь, становится такой же необходимостью, как воздух, хлеб!.. Ты скажешь, оно перестанет быть искусством? Но не превратится ли во всеобщее творчество?
— Согласен, — ответил, помолчав, Голованов (он все еще не выпускал из рук рисунки). — Согласен. Никогда, нигде искусство не занимало такого места, как в нашей жизни. Ты прав и тогда, когда говоришь о новой великой силе — о творческом духе народа. Но разве может искусство раствориться в этом всеобщем творчестве? Наоборот, оплодотворенное им, подымется на невиданную высоту! Подумай, каким должно быть искусство, которое художник предназначает творцам!.. А что касается этого юноши... Да, талантлив. И, думаю, к тебе еще придет.
Голованов встал и подвел Веденина к небольшому шкафу у окна.
— Не тебе одному хвалиться. Кстати, приходил к тебе вчера Никита?
— Приходил. Рассказывал, что в поездке много работал.
— Не знаю. Еще не видел его альбома... Зато могу показать, какие этюды нынешние ученики мне присылают. Я их летом, чертей, гоню подальше. Учтивых приветов не требую, а вот такие получать люблю.
Веденин рассматривал этюды: цветной карандаш, перо, акварель. Необозримость страны, величие ее работ яркими отсветами падало на этюды.
Простиралось черноу́гольное донецкое плодородие, огнедышащие бруски проходили свой путь в прокатных станах, взрывались преграды на строительстве высокогорной трассы, золотыми волнами бежали пшеничные поля... Здесь были и пейзажи — курские сады и черноморские берега, вершины Сванетии и степи Казахстана. Здесь были и люди, вдохнувшие жаркую жизнь в пейзажи — шахтеры и землепашцы, рыбаки и садоводы, металлурги и ткачихи...
Вскоре все перемешалось: и рисунки Семена и этюды учеников Голованова.
Он хорошо рассказывал о своих учениках. Называл их «чертями», но приводил любовные характеристики.
— Может быть, и мне разрешено будет взглянуть? — послышался голос с порога.
Это был Ракитин. Он вошел в кабинет приветливо, дружески улыбаясь.
— Мир дому сему!.. Давненько мы не встречались, Константин Петрович. Отшельником стали, на приглашения не отзываетесь. Хоть бы вы воздействовали, Владимир Николаевич.
— Не в моих интересах, — улыбнулся Голованов.
Веденин снова почувствовал, что разговор может перейти на его работу. Спасли этюды. Наклонившись над ними, Ракитин воскликнул:
— О! Продукция этого лета?.. Какое разнообразие мотивов! Недаром студентов Владимира Николаевича называют в академии «следопытами».
Задержался на рисунках Семена:
— А эти откуда?
— Константин Петрович принес, — пояснил Голованов. — Предвещает новый талант.
— Талант? — Губы Ракитина сложились в чуть ироническую улыбку. — Готов признать, кое-какие зачатки имеются.
— Только зачатки? И только кое-какие? — спросил Веденин.
— О нет, Константин Петрович. Я не намерен опровергать вашу оценку. Но не кажется ли вам, что говорить о таланте следует лишь тогда, когда налицо глубокое овладение лучшими традициями, всем наследием мировой живописи?.. Пусть не обижается Владимир Николаевич — в какой-то мере это можно сказать и относительно этюдов его учеников... А ведь мы пришли не на голое место. Зачем же нам себя обеднять?
Ракитин задал этот вопрос очень мягко. И снова улыбнулся, как бы говоря: «Между собой мы можем быть откровенны».
— Какое же, Иван Никанорович, подразумеваете вы наследие? — спросил Веденин (он перекинулся с Головановым быстрым взглядом).
— Бог мой! — шутливо всплеснул Ракитин руками. — Не потребуете ли вы от меня лекцию по истории живописи? Должен ли я говорить о том, что реалистов сменили мастера импрессионизма, что у нас в России на смену передвижникам пришли художники «Мира искусства»?.. Разумеется, сегодня перед нами стоят иные задачи. Но не грозит ли нам опасность стать безродными, если забудем об этом наследии?
— А не думаете ли, Иван Никанорович, что именно это наследие может сделать советского художника безродным?
— Не понимаю, — пожал Ракитин плечами. — Я привык думать, что культура живописи...
— Она необходима, — прервал Веденин, чувствуя, что ему все труднее сохранять спокойный тон. — И мимо наследия пройти нельзя. Но не всякое наследие обогащает. И не всякая культура может называться в действительности, без кавычек культурой!
Не оттого ли, что все еще дребезжало железо за окном и мелькала солнечная полоска, Веденин с новой силой ощутил ледоходную пору. И вспомнил себя молодым. И вспомнил, какую непримиримость вызывали в нем полотна парижских мастерских...