— И это все?
— Нет!.. Не могу согласиться и с тем, как вы трактуете предыдущую сцену. Рабочие отражают воздушное нападение. Что здесь главное? По-моему — единство, бесстрашие советских людей. Когда же я слушаю ваши поправки... Можно подумать, для вас важнее — пиротехника, световые эффекты. Можно ли заслонять людей вихрями огня, превращать в безличные силуэты?.. Ведь главное — не огонь, а люди, побеждающие огонь!
Мастер повременил с ответом. Открыл и закрыл, переложил на другой край стола записную книжку. Поднес к глазам остро отточенный карандаш.
— Не припомню, кто сказал: молодости свойственно заблуждаться... Я бы иначе сказал: не заблуждаться, а увлекаться. Это законно. На то и молодость. Не надо только впадать в аскетизм. Мы слишком богаты, чтобы ограничивать свои возможности.
— Но разве наше богатство существует само по себе?
— Сережа, не забывайте специфику зрелища. Будем щедры!
Он встал и, подойдя к Сергею, опустил руку ему на плечо:
— Немного доверия. Вы в самом начале пути, а я...
При других обстоятельствах этого было бы достаточно. Голос мастера звучал подкупающе. Но Сергей все еще шел по площади Революции, все еще слышал голос Зои...
— Знаете, Валентин Георгиевич, о чем я думаю?.. Соберутся тысячи людей. Перед ними развернется зрелище. Потом они разойдутся по домам, вернутся к своему труду, к повседневным заботам... Мне хотелось бы пойти вместе с ними, прислушаться к их мыслям, разговорам!
— Понимаю, Сережа. Не улавливаю только, какое имеет это отношение к нашей работе?
Вопрос был задан все с той же ласковой снисходительностью, но сейчас она показалась Сергею умышленной. Он подумал, что мастер прикрывается ею, чтобы избежать прямого разговора.
— Это имеет непосредственное отношение. То, что вы предлагаете, Валентин Георгиевич, — это красочно, тешит глаз. Но разве мы не обязаны думать о том, что унесут от нас люди в свою дальнейшую жизнь?
— Я не любитель прописных истин, — вздохнул мастер.
— Но ведь они существуют, независимо от того, любите вы их или нет.
Эти слова вырвались почти грубо. Улыбка исчезла с лица мастера. Теперь он смотрел на Сергея с холодной, выжидающей пристальностью.
— То, что вы предлагаете, Валентин Георгиевич, — это не исправление отдельных погрешностей. Разве, если так переработать зрелище, оно не превратится в мгновенный, бесследный фейерверк?
Но и задав этот вопрос, Сергей не мог остановиться:
— Как же вас может не интересовать дальнейшая судьба зрелища?.. Вы говорите о богатстве? Да, мы богаты. Но я не хочу превратиться в скупого рыцаря. Что стоит наше богатство, если мы не превратим его в реальные ценности жизни?
И добавил:
— Вчера, после репетиции, я беседовал с кружковцами. Один из них хорошо сказал: «Жизнь сейчас такая, что стыдно в штучки-дрючки играть!»
Очень внимательно слушал мастер. Он умел собой владеть, только глаза не повиновались. Сергей заметил, как менялась пристальность этих слегка прищуренных лаз — промелькнули и досада, и раздражение, и как будто даже злоба.
— Это больше чем откровенность, — сказал он наконец.
Нотка угрозы прозвучала в этой фразе. Сергей уловил эту нотку, но не захотел отступить.
— Я должен высказать свое мнение и об эскизах Ивана Никаноровича. Я знаю — вам они нравятся. А мне...
Именно в этот момент, словно актер, дожидавшийся за кулисами своего выхода, постучал и вошел Ракитин.
— Кажется, я не запоздал?
— Вы пришли во-время, — ответил, здороваясь, мастер. — Во-время, чтобы защищаться. Мой юный сопостановщик только что начал обвинительную речь против ваших эскизов.
— Обвинительная речь? (Ракитин, казалось, принял это как шутку). В таком случае спешу предъявить вещественные доказательства.
И вынул из портфеля эскизы:
— Прошу. Окончательный вариант.
Сергей взглянул на эскизы. Своей завершенностью они значительно отличались от тех, которые Ракитин показывал при первой встрече.
— Что же вы замолкли, Сережа? — негромко, но все с той же угрозой сказал мастер. — Продолжайте. Мы вас слушаем.
— Да, я скажу!.. Чем больше смотрю на эскизы, тем яснее вижу их изъян. Что общего имеют эти отвлеченно-яркие плоскости с реальностью советского индустриального пейзажа? Разве придуманная нарядность способна передать колорит нашей земли, атмосферу нашего времени?
Ракитин приподнялся, но прежде чем успел что-либо возразить, мастер поднял руку:
— Следует ли дальше продолжать? Сколько звонких фраз и — не взыщите, Сережа, — дешевой демагогии. Иван Никанорович застал лишь конец нашего разговора, но и этого достаточно, чтобы я принес извинения.