— Что вы, Валентин Г еоргиевич! — возразил Ракитин. — Вы ни при чем!
— Учитель отвечает за ученика.
— Такое уж время, — усмехнулся Ракитин. — Сегодня мне пришлось столкнуться с этой нетерпимостью и у нас в союзе. Стоило мне высказать свой взгляд по одному вопросу — чуть ли не к стенке поставили.
Мастер сочувственно наклонил голову. Затем, снова сев за стол, придвинул к себе записи:
— Роль диктатора меня не прельщает. Но спрашивать будут прежде всего с меня... Продолжим работу.
Снова безупречно ровный ход соображений, снова быстрые пометки остро отточенного карандаша.
— Кстати, — обратился мастер через некоторое время к Сергею. — Подумаем еще раз относительно того эпизода, который я намеревался исключить. Я вовсе не сторонник скороспелых решений, и если мы сообща найдем возможность...
Ракитин откликнулся на эти слова, как на тайный сигнал:
— Разумеется, и я готов прислушаться ко всем замечаниям. Не сомневаюсь, мы достигнем полного согласия!..
...Возвращаясь от мастера, Сергей снова идет через площадь Революции. Она все та же, но Сергей сейчас другой. Двумя словами можно определить его состояние: очень трудно.
Трудно, потому что чувствует — разногласия с мастером только еще начинаются. Что с того, что Валентин Георгиевич пошел на уступку? Разве может эта уступка устранить обнаружившийся разлад?
Сергей продолжает думать о мастере. Да, он умеет пользоваться всевозможными ссылками на театральное наследие, специфику жанра и тому подобное. Он знает театр, но обращает эти знания во вред театру.
И тогда, все замыкая, к Сергею приходит главная мысль: честность в искусстве — это не только честность непосредственно своего труда, но и обязательная борьба со всеми подлогами и обманами. Борьба тем более жестокая, что в глубинах искусства они укрываются коварнее, чем где-либо.
Трудно. Сергей чувствует, как его покидает беспечность. Трудно. Надо собрать всю решимость, всю убежденность, стать зорким борцом, владеющим всеми знаниями.
Трудно. Очень трудно. Но так идет возмужание.
Вечером, после ухода Нины Павловны, Александра почувствовала себя еще хуже. Все сильнее становился озноб. Надвигалось безразличие.
— Что с тобой, Сашенька? Вид у тебя нехороший.
— Ничего особенного. Побаливает голова.
Вася вскоре ушел (Александра не стала его задерживать). Когда же хлынул дождь и Никодим Николаевич встревоженно стал гадать, успел ли Вася во-время добраться до Дома туриста, ей сделалось еще тяжелее.
— Как же ты, Сашенька, пойдешь по такому дождю? Оставайся ночевать.
Позволила себя уговорить. Удачно, что дождь. Не в силах была бы двинуться.
И ночью, под одеялом, не могла согреться. Темнота, замирающий капельный стук... Но тем громче в ушах Александры звучали слова, сказанные Васей. Какие черствые, эгоистические сказал он слова!
— Но ведь я его воспитала. Мой сын. Значит, моя вина. В чем же моя вина?.. Разве мало я видела в прошлой жизни приниженных спин, пугливых глаз? Разве не была права, когда захотела, чтобы мой сын ничего не взял от прошлого?.. Да, я хотела, чтобы он вырос сильным и смелым, честным и прямым. Но не за счет любви, теплоты, умения разглядеть и понять человека!
И тут Александра перебила себя:
— Нет, я не смею оправдываться! Мальчик должен был узнать обо всем — как жил его отец, как мы с Никодимом начинали жизнь... А я оберегала сына от всех воспоминаний. Не потому ли вырос черствым?
Всю ночь, думая об этом, Александра повторяла: «Моя вина!» Но легче от этого не становилось, и Александре казалось, что снова, как в один из дней молодости, она стоит на мосту, вглядываясь в черную, притягивающую воду...
Утром, услыхав, что брат поднялся, сказала:
— Я не сплю, Никодим.
— А как чувствуешь себя, Сашенька?
— Лучше. Гораздо лучше.
Никодим Николаевич ушел на кухню, а Александра начала одеваться. Для этого пришлось собрать все силы: малейшее движение отдавало в голову, руки не повиновались. И все же оделась, сделала несколько нетвердых шагов, пошла умываться. Однако едва вышла из комнаты, как поняла — нет больше сил. Вернулась.
Все в это утро стоило удесятеренных усилий: сидеть за столом, разливать чай, разговаривать с братом... Ей казалось — станет легче, если побудет одна.
— Ты не мог бы, Никодим, и сегодня присмотреть за ребятами? Нет, я совершенно здорова, но хочу написать несколько писем.
Когда он ушел, не раздеваясь упала на кровать. Тотчас все сделалось вокруг зыбким, раскачивающимся. Успела подумать: точно качели... Сразу затем вернулся Никодим. «Как быстро!» — не то подумала, не то вслух произнесла Александра (а он отсутствовал больше трех часов).