— Но ведь это, Павел Семенович, не всегда от нас зависит.
Даже сейчас, приступая к трудному разговору, Веденин продолжал думать об Александре, и все еще виделась ему струйка воды, стекающая к заострившемуся подбородку. Однако Бугров понял эти слова как возвращение к разговору, начавшемуся в коридоре союза.
— Неожиданным было для меня то, что вы сказали днем. Тем более, что при последней нашей встрече...
— Да, — кивнул Веденин. — Тогда я подтвердил, что работа идет успешно, что закончу в срок. Вы имеете основания заподозрить меня в неправде.
— Зачем же мне заниматься домыслами? — возразил Бугров (он сидел на диване, чуть отстранясь от Веденина. В квартирной обстановке, среди домашних вещей, его фигура казалась еще крупнее). — Я не могу не думать, что ваш отказ вызван серьезными причинами.
— А Владимир Николаевич... он не говорил вам об этих причинах?
— Зная, что встречусь с вами, я ни о чем не расспрашивал. Впрочем, Владимир Николаевич сам упомянул, что, прекратив работу над полотном для выставки, вы занялись другой картиной. Если не ошибаюсь, для крутоярского музея?
— Да. И тоже потерпел неудачу. Две неудачи подряд!
Странным было сейчас состояние Веденина. Мог ли он, ожидая эту встречу, хоть на миг предположить, что она не будет тяжелой? Разве первые же вопросы Бугрова не подтверждали, что именно такая встреча и началась?.. Но Веденин чувствовал иное. Чувствовал себя так, словно неудачи остались позади. Они остались позади, а он ушел вперед. Вперед? Но куда?..
— Да, Павел Семенович, — эскиз картины для крутоярского музея оказался настолько неудачным, что я его уничтожил. Как видите, похвалиться нечем!
Было ли это самобичеванием? Нет, в эти минуты Веденин ничем не напоминал человека, придавленного неудачами. Он говорил решительно, громко, в скупых его жестах сквозило упорство.
— В Москве, перед тем как встретиться с вами, я посетил Петра Аркадьевича Векслера. Он рассказал мне, как на секции живописцев была раскритикована новая картина Симахина. И мне показалось тогда, что обвинения, адресованные Андрею Игнатьевичу...
— Обвинения?
— Да, обвинения в отображательстве, в неумении глубоко проникнуть в жизнь... Мне показалось, что в равной степени это относится и ко мне.
И снова, произнося эти горькие слова, Веденин поймал себя на странном ощущении — даже более странном, чем то ощущение ледоходной поры, с каким вышел утром из дому... Стараясь говорить с полной искренностью (открытый взгляд Бугрова помогал этой искренности), Веденин все разительнее убеждался в разности времени: то, что сейчас он рассказывал о себе, было правдивым, но относилось лишь к прошлому.
— Затем я встретился с Симахиным, когда он приезжал сюда, в Ленинград. Встреча была короткой, но заставила меня задуматься о многом... Как бы ни был мне дорог старый товарищ, я не смог согласиться с ним. Нельзя изобразить правдиво жизнь, отвергая необходимость видеть ее в движении, в развитии!
— Андрей Игнатьевич много сейчас работает, — ответил Бугров. И достал из бумажника сложенный конверт: — Он просил передать вам это письмо.
И спросил, придвинувшись ближе:
— Почему же, Константин Петрович, если позиции социалистического реализма вам близки...
— Почему не закончил «Сталелитейный цех»? Почему уничтожил эскиз? Почему не приглашаю в мастерскую?
— И еще вопрос, — сказал Бугров. — Хорошо ли вы знаете Векслера?
— Так же, как и с Симахиным, я в одном с ним году окончил академию.
— Так же?
— Нет, в одном году. Нас уже тогда разделяло многое. Когда же Петр Аркадьевич примкнул к «левым»... Правда, потом затих, заглох. Долгие годы я с ним не встречался. Теперь же, в Москве...
— Предложили гостеприимство?
— Почему вы спрашиваете об этом, Павел Семенович?
— Потому что... Однако стоит ли нам меняться ролями?
Шутливая по интонации, эта фраза была произнесена без улыбки, и Веденин понял — Бугров ждет ответа на свои вопросы.
— Тогда, в Москве, я должен был сказать, Павел Семенович, другое... Должен был сказать, что уже не первый год испытываю неудовлетворенность. Что все отчетливее сознаю ограниченность, бедность своей работы... Вот в этом я и признался, при первой же встрече, Владимиру Николаевичу. Признался, что дальше не могу работать над «Сталелитейным цехом». Не могу, не желаю заниматься плоским иллюстрированием. Не желаю обманывать ни себя, ни других! Разве художник не обязан сам себе быть строжайшим судьей?
— А картина для крутоярского музея? Разве вы отказываетесь и от этой картины?
— Нет! От этой картины не откажусь!