Бугров кивнул, словно окончательно в чем-то удостоверившись:
— Слушаю я вас, Константин Петрович... Не имею оснований не верить. И все же... И все же такое у меня впечатление, что самый трудный ваш час позади.
Веденин опровергающе поднял руку, но Бугров настойчиво повторил:
— Позади!.. И еще... Вы считаете предыдущие свои полотна неудачными? С этим не могу согласиться!
— Жизнь требует большего, чем я давал!
— Правильно. С каждым днем требует большего. С каждым днем возрастает наша ответственность!
Словно отбрасывая обычную сдержанность, Бугров порывисто поднялся, заслонил собой окно, вечерние огни за окном.
— Верно, Константин Петрович! Плох художник, который не умеет быть строжайшим критиком своего труда. Но может ли художник, оценивая свой труд, пройти мимо мнения тех, для кого работает?.. А ведь народ принял ваши полотна. Принял, полюбил!.. Как бы эти полотна ни казались вам сейчас неполноценными, в них всегда присутствовало главное — неразрывность с жизнью.
— Неразрывность?.. Этого мало!
— Да, сегодня этого мало!
Шагнув к Веденину, Бугров понизил голос, и тем отчетливее проступило горячее чувство:
— Не так давно товарищ Сталин беседовал с группой советских писателей. И подчеркнул, кем должны стать наши писатели... Инженерами человеческих душ!.. Какое доверие в этом, какая вера в силу нашего искусства!.. Не только поэтической образностью прекрасны эти слова. В них новое понимание искусства. Понимание искусства как огромной общественной силы, помогающей человеку раскрывать и утверждать лучшие свои черты, движущей вперед человеческое сознание... Труднейшая и прекраснейшая задача поставлена перед всеми нами!
— Но именно потому, глядя на свои полотна... — начал Веденин.
И оборвал слова, почувствовав вдруг, насколько они беднее того, что надо сказать.
— Вы правы, Павел Семенович, — самый трудный мой час позади. Это не означает, что мне стало легче. Но все равно, я прикован к новой работе. Я еще не нашел тот образ, который мне необходим. Но знаю — он рядом... Я должен его найти... Я найду...
Веденин вскочил. Беспокойной, ищущей горячностью дышали его движения.
— Инженеры человеческих душ!.. Но чтобы стать такими инженерами — какие души мы сами, художники, должны иметь? Какие цельные, устремленные души! Какие души и какие сердца!
И повторил, вслушиваясь в звучание каждого слова:
— Инженеры человеческих душ!.. Да, в этих словах великое доверие!
— Товарищ Сталин очень внимательно, очень заботливо следит за жизнью нашего искусства, — ответил Бугров. — До прихода в союз я работал в аппарате Центрального Комитета. Сколько раз нам, работникам аппарата, приходилось убеждаться, что при всей своей гигантской работе товарищ Сталин лучше и полнее нас знаком с новыми произведениями писателей, композиторов, живописцев... Ни один успех советских художников не проходит мимо его внимания.
Веденин задумчиво остановился у окна. Вечерние огни скользили на оконных стеклах. День завершался, и сейчас Веденин не мог не вспомнить всего, чем наполнен был этот день.
Снова вспомнил и утренний приход Семена Тихомирова, и ту радость, которую вызвали его рисунки. Вспомнил работы учеников Голованова, столкновение с Ракитиным. Вспомнил жену, склонившуюся над Александрой... Многое вошло в этот день: светлое, темное, хорошее, тревожное... Но припомнив все это, Веденин понял, что не этим заканчивается день.
День заканчивался строгим и чистым образом человека, который идет впереди, прокладывая дорогу. И этот человек — самый честный, самый сильный, самый преданный жизни — с ним, с Ведениным, как и с каждым трудовым человеком, разделяет и сложность творчества и радость созидания.
— Я хотел бы очень крепко пожать руку Иосифа Виссарионовича, — сказал Веденин.
И вернулся, помолчав, к прерванному разговору:
— Да, самый трудный час позади. Следующий раз мы встретимся, Павел Семенович, в мастерской. Встретимся перед мольбертом, перед новой моей работой!
Письмо Симахина:
«Здравствуй, Костя! Я обещал тебе подробное письмо. Не удивляйся, что это письмо тебе принесет человек, который, казалось бы, причинил мне недавно большую боль.
С чего же начать?.. Да, я пережил тяжелейшее время. И трудное, и сбивчивое, и перепутанное. Все вместилось в нем: боль, негодование, оскорбленность, упорство...
Возвращаясь после обсуждения картины, чувствовал себя избитым. Все внутри кровоточило. Рядом, многословно изъявляя сочувствие, шагал Векслер. С трудом от него избавился... Вернулся и заперся. Никого не хотел видеть. Измучил жену угрюмым молчанием. Уехал в командировку, но лишь затем, чтобы уехать. И всюду продолжала преследовать мысль: что же случилось? как работать дальше?