Помнишь, что я сказал тебе при последней встрече?.. Пусть критики занимаются методом, подводят под наше творчество теоретическую базу. А наше дело — воплощать жизнь. Жизнь, какая она есть! Больше того — я был убежден, что, помышляя о методе, художник может себя засушить, утратить непосредственность, превратиться в ту самую сороконожку, которая, начав соображать, что делает каждая из ее ног, потеряла способность двигаться...
И снова, вернувшись в Москву, встретил Векслера. Он явился вместе с Георгиевским. За ними потянулись еще кое-какие художники. Они и сочувствовали, и предлагали поддержку... Есть поговорка: «Друзья познаются в беде». Но я не мог не вспомнить и другую поговорку: «Скажи, кто твои друзья, — и я скажу, кто ты». А ведь мне предлагали дружбу те художники, живопись которых я никогда не признавал. Нет, даже в эти дни я не пожелал таких друзей!
Спасаясь от сочувствий, решил прекратить затворничество. Несколько раз встречался в союзе с Бугровым. Встречи были деловые, о личной моей работе Бугров не заводил разговора. Казалось, я должен был бы испытывать к нему враждебность. Однако с каждым разом все отчетливее убеждался: если враждебность и существует — лишь к себе самому. И с каждым днем все мучительнее вставал вопрос: что же делать дальше?
Еще не мог ответить на один вопрос: как поступить с полотном? Я написал его по заказу заводского Дворца культуры. Срок договора истекал. В один из этих дней я отправился во Дворец культуры, так и не зная, что сказать о полотне.
В кабинете директора застал шумное сборище. Здесь собрались активисты дворца, были среди них и те ударники, которые позировали мне для картины. «Удачно, что приехали, — встретил меня директор. — Как раз обсуждаем эскизы росписи главного зала». И объяснил, что эти эскизы представлены художником Ракитиным.
Не удивляйся, Костя, что в этом письме я уделяю внимание эскизам Ивана Никаноровича. Сейчас ты поймешь, почему я не могу о них умолчать.
Итак, эскизы. Пышное, парадное великолепие. На одном индустриальная группа, напоминающая совет богов на Олимпе. Отсветы доменных печей — словно жертвенные огни. Прозодежда, превращенная этими отсветами чуть ли не в тоги. Инструменты в руках рабочих, поднятые, как царственные скипетры... Другой эскиз — колхозное изобилие. Тучные нивы, тучные стада. Пастухи — белобородые патриархи. Детский хоровод среди деревьев, отягощенных плодами: купидоны в пионерских галстуках. А на изумрудном речном берегу полуобнаженные колхозницы после купанья.
«Интересно бы знать ваше мнение», — сказал директор. Но я попросил разрешения высказаться последним.
И тогда разгорелся спор: острый, интересный спор.
Были защитники — те, кто считал, что эскизы богаты красочностью и праздничностью. Другие, напротив, указывали, что и тут не похоже, и там не соблюдена точность. А третьи, в том числе и мои ударники, — третьи утверждали, что на эскизах не чувствуется наша жизнь, наше время. «Не то декорация какая-то, не то икона!» — сказал один из ударников. Второй обвинил художника в том, что он не умеет мечтать, не видит, каким же в действительности будет завтрашний день.
«А сам-то ты видишь?» — спросил кто-то с подковыркой. — «А ты как думаешь!» Спор сделался еще горячее. Впрочем, об эскизах почти забыли. Наперебой стали говорить о завтрашней, о коммунистической жизни, — говорить с такой зримостью, с такой убежденностью, как будто эта жизнь стояла рядом, за порогом.
Я слушал и вглядывался в лица своих ударников. Да, они умели мечтать. И я впервые подумал, что в нашей жизни слово «мечтание» имеет другой смысл, чем прежде. Впервые ощутил, что для нашего человека, человека творящего, завтрашний день — такая же материальная реальность, как и сегодняшний... И ощутил беспокойство, потребность немедленно вернуться к полотну.
Придумав какой-то предлог, вышел из директорского кабинета, поспешил назад, в мастерскую. Вбежал в мастерскую, повернул к себе мольберт... Так вот в чем дело! Вот чего я не увидел!.. Лица ударников смотрели на меня с той похожестью, которая ничего не выражала, ни о чем не говорила. Все было правильным, и все было фиктивным, потому что существовало лишь в рамках сегодняшнего дня. Так вот в чем дело! Вот чего я не нашел!
Вторично приехав во Дворец культуры, я знал, что́ делать дальше. Разговор с директором завершился тем, что мне была дана отсрочка. Я обязался заново написать полотно.
Как я сейчас живу?.. Мне трудно, очень трудно, но не тяжело. Я работаю. Слышишь, Костя? — снова работаю!