С этими словами Семен вскочил, огляделся по сторонам.
Пылал закат, обагряя не только небо, но и землю, воду; красными струями плыл он по воде, поджигая лодки, камыш, дальний берег. И стекла в домах так горели, словно за ними бушевал пожар.
— Красота какая! — с болью воскликнул Семен. — Уметь бы это изобразить!
— А хотел бы научиться?
— Очень хотел бы!
— Выходит, прав твой художник?
Резко повернувшись, Семен увидел лицо отца — нахмуренное, замкнувшееся.
— Вы на что, папаша, обижаетесь?
— Обижаюсь?.. Не винти, Семен. Чувствую, есть в тебе колебание. А у нас ведь семейство какое? Токари, фрезеровщики, револьверщики. Кузнец был один. Серьезным делом все занимались.
— А искусство — это что, по-вашему? Пустое дело?
Пылал закат, все вокруг заливая и алой и багровой краской. Отец потянул Семена за руку, и тот снова сел рядом.
— Ты, ясное дело, думаешь: старым сделался родитель — по-старому и соображает. Напрасно так думаешь. Для меня всякое художество цену имеет. Про искусство ничего дурного сказать не хочу, а только вижу вокруг в народе такое беспокойство — твоего поважнее. Мне, как мастеру, очень это заметно. Разве так работает народ, как прежде? Дня не проходит, чтобы ко мне с идеями не обращались. С производственными идеями! Вот где истинная красота!.. Неужто не видишь, чем нынче народ живет?
— Вижу, — отозвался Семен.
— Ну, а раз так — от прямого дела не отходи. Не затем я тебя обучал!
Семен кивнул, но это не обмануло отца:
— Соглашаешься, а про себя другое думаешь?.. А Ольга? Она какого мнения?
— Она еще не знает. Мне об этом трудно вслух говорить.
Отец помолчал и поднялся:
— Домой пора.
Шли среди догорающих, гаснущих красок. Пустынный берег казался теперь испепеленным. Мелкая волна слизывала с песка дневные следы.
— А все же, — неожиданно и громко сказал Семен, — все же не могу согласиться!
— С чем не можешь?
— С тем, как у вас насчет искусства получается!..
...Мать встретила и ужином и уговорами, чтобы заночевал.
— Никак, мама, не смогу.
Опять, хлопоча вокруг стола, следила она, чтобы Семен сытно поужинал и завернула теплую ватрушку: — Жену угости.
Отец за столом не проронил ни слова, даже чай не допил. Молча вышел из дому, молча проводил Семена до перекрестка. Только тут, прощаясь, сказал:
— В следующий раз чтоб с Ольгой. И рисуночки прихвати. Погляжу, чем балуешься.
Потом Семен шагал по затихшим улочкам, шел мимо завода, в котором начинал свою рабочую жизнь. Светились окна в корпусах, под дощатым мостиком плотины журчала вода, и все было так, точно не прошло двух последних лет.
Но они прошли, и Семен был уже далеко. Он ехал в поезде, и ему навстречу приближались городские огни — мерцая, вспыхивая, вытягиваясь цепочками. Со всех сторон окружили они Семена на вокзальной площади, встретили фонарями на Обводном.
Подымаясь в общежитие, решил: «Сейчас же обо всем расскажу, посоветуюсь с Ольгой».
Отворил дверь и увидел жену.
— Сеня! Наконец-то!
Обняла, как будто ждала долгие годы. И сказала, заглядывая в глаза:
— Не могу про себя, втихомолку дальше думать. Вместе давай. Хорошо?
— Сеня, Сеня, как я тебя ждала! Почему так поздно?
— Разве поздно? Двенадцати нет.
— А я пришла с завода и все ждала, ждала...
— Олюшка, рассказывай по порядку. С Фоминым говорила?
— По порядку? Ладно, по порядку. Я так тебя ждала!
...Милое, любимое лицо. И этот взгляд — и открытый и озабоченный. И эти веснушки — даже к зиме не сходят. Глаза — будто серые, а вспыхнут искры — становятся голубыми. И волосы — во время работы покорно лежат под косынкой, а сейчас распушились. И брови сдвинуты. И снова искры в серых глазах... Милое, любимое лицо!
— Был разговор с Фоминым. Обо всем рассказала. Как в драмкружке с Дорофеевым поспорила, как приходил он, гад, со мной договариваться. И про то рассказала, что узнала от Зверевой...
— А Григорий Иванович?
— Слушал внимательно, а потом отругал.
— Тебя отругал? За что же?
— Что не сразу сообщила. Я оправдаться попробовала: «Вы же были на том совещании, где Дорофеев против выступал...» Однако Григорий Иванович возразил мне: «Дальнейшего я ведь не знал». Тут не могла не согласиться.
— И на чем же порешили?
— В общем дал понять, что этого дела так не оставит. Сказал одно: «Работай спокойно». И все же, Сеня, я ушла неспокойная!
...Милое, озабоченное лицо. На лбу упрямая, резкая складка. Голубые искры в серых глазах. Брови сдвинулись. И губы так близко, что трещинка видна на нижней, обветрившейся губе...
— Хотела я попрощаться, а Григорий Иванович спрашивает... Знаешь, как умеет спрашивать, — точно в душу заглядывает... Вот он и спросил на прощание: «Как собираешься дальше жить?» И объяснил: «Ты комсомолка, а ведь комсомольцы одним сегодняшним днем не живут. Как себе представляешь свой завтрашний день?»