— Я здесь, — наклонился Веденин. — Вам что-нибудь нужно?
Александра продолжала смотреть прямо перед собой, и Веденин увидел, как жизнь приливала к ее глазам. Приоткрылись губы, громче стало клокочущее дыхание. Жизнь продолжала приливать — и вот уже руки, высвободившись из-под простыни, взметнулись вверх, голова оторвалась от подушки...
— Не хочу!.. Не хочу!.. Жить!
Вся сила ушла в эти несколько слов. Веденин едва успел подхватить разом отяжелевшее тело. И хотя он понимал, что это бред, — все равно ему показалось, что он видел сейчас жестокое единоборство и что в этом единоборстве Александра была сильнейшей. И еще подумал, что где-то видел уже эти глаза. Да, он видел эти глаза. Так смотрел перед собой Алексей Рогов, торжествующе встречая жизнь на пороге смерти.
Вскоре вернулась Нина Павловна. Сразу за ней пришла Зоя.
— Отец, уведи маму. Ей нужно отдохнуть, совсем сбилась с ног. Уходите, уходите оба!
Нина Павловна взглянула на дочь и поразилась тому счастливому избытку сил, которым дышала ее фигура. Здесь, в двух шагах от постели тяжело больной, этот избыток сил показался Нине Павловне почти оскорбительным.
Но Зоя с ласковой настойчивостью отстранила мать:
— Я останусь на ночь. Не спорь. И не беспокойся — сделаю все, что нужно.
На улице Нина Павловна сказала:
— Не понимаю, что происходит с Зоей! То ходила мрачнее тучи, а теперь...
— А что, если она влюблена? (Веденин снова вспомнил девушку на площади Жертв революции). В этом возрасте любовь не ждет.
— Но в кого же? Одно время ей как будто нравился Камаев. Но это прошло. Даже не вспоминает о нем...
Когда подходили к дому, Веденин спросил:
— А что сегодня сказал Ипатьев?
— Все то же. Надо ждать кризиса.
— Он опасается кризиса?
— Да!.. И все же, Костя... Все же я верю в хороший исход. У меня такое чувство, будто Александра Николаевна сопротивляется, все время сопротивляется!
...Всю эту ночь Александра продолжала бредить. И всю эту ночь, ни на шаг от нее не отходя, Зоя думала и о Сергее и о своей любви — о любви, которая ничего не боится, не отступает ни перед чем.
Наступил кризис.
Спешно вызванный, Ипатьев неотлучно находился возле больной. Он все время нащупывал пульс — очень тонкий, готовый оборваться.
Пришли ученики Александры. Никодим Николаевич хотел и на этот раз их успокоить, но не смог. Отвернулся.
Ребята ушли, и солнечный день показался им темным, насупленным. Медленно шли, сбившись сиротливой кучкой. С грубоватой ласковостью пробовали ободрить Васю:
— Ну, чего ты? Нельзя так!..
Вскоре замолкли — у самих на душе было тяжело. А Вася, ни слова не говоря, вдруг повернул назад.
Давно ли он впервые знакомился с городом, ко всему любопытный, полный беззаботных предвкушений. Сейчас все было иначе. Угрозы и тревоги окружили Васю. И не было больше прикосновения материнской руки, материнского голоса, который говорил: «Пусть другие считают, что ты вырос. Но для меня остаешься ребенком, под моей защитой!»
— Вася, зачем ты вернулся? — спросила Нина Павловна.
— Не отсылайте меня!..
Ипатьев, не сводя глаз с обескровленного лица (многие часы Александра металась, а сейчас утихла), продолжал нащупывать пульс. Но даже он, старый, опытный врач, безошибочно улавливавший малейшее изменение в ходе болезни, — даже он не решался предугадать, что принесет этот день.
День приближался к концу. Соседка встретила вернувшегося с работы мужа:
— Плохо! Доктор не уходит!.. А Никодим-то Николаевич... Глядеть больно!
Никодим Николаевич рядом с Васей стоял у дверей. Мимо, в коридоре, проходила жизнь — всегдашняя будничная жизнь большой коммунальной квартиры.
Приоткрылась одна из дверей, появился ребенок, волоча за собой длинноногую тряпичную куклу. Мать кинулась за ним, шикнула, вернула назад. Из кухни, шаркая шлепанцами, проковыляла старуха с кастрюлей в руках, коридор наполнился пряным запахом луковой подливки. Вышла девушка, на ходу охорашиваясь, улыбаясь карманному зеркальцу. Заметила Никодима Николаевича и смутилась — прошла на носках, стараясь не стучать высокими каблуками.
— Если мама... Если все будет хорошо... — Вася говорил так тихо, что Никодиму Николаевичу пришлось нагнуться. — Я иногда огорчал маму, неважно учился...
— Конечно, Вася, конечно. Теперь ты будешь хорошо заниматься.