...Крутая ярость боя захватила и Сергея. Не отрывая рук от сигнального пульта, он чувствовал себя так, словно находился не на режиссерском мостике, а на боевом командном пункте.
Тем неожиданнее было ему заметить раздраженный взгляд мастера.
— Неужели, Сережа, вы не чувствуете, как нарушился ритм?
— Люди хотят победить, — ответил Сергей.
— Однако я не могу допустить, чтобы терялась скульптурность. Немедленно дайте сигнал!
Вместо ответа, Сергей так посмотрел на мастера, что Ракитин, стоявший рядом, предпочел отодвинуться.
...И вот оно — поле боя, на котором враг нашел свою гибель. Темное в складках, светлеющее в движении — высоко вьется непобедимое знамя. «Победа! Победа!» — ликующе возвещают трубы. Жены и дети, матери и сестры спешат навстречу победителям.
И тогда, опережая толпу, вперед выбегает девушка. Легкая, как птица, всех оставив позади— одна бежит через луг...
— Ольга! — чуть не вскрикнул Веденин. В ярчайшем свете прожекторов он не сразу разглядел лицо девушки, но безошибочно почувствовал: Ольга!
Девушка бежала через луг... Остановилась... Вскинула руки...
— Ольга!
Теперь Веденин убедился, что это она. Сердце вдруг забилось частыми, горячими толчками. И девичьи руки, протянутые вперед, соединили Веденина с радостным лугом.
...Вперед! Всех дальше, всех выше, всех быстрей!.. Девушка остановилась, но кажется, что она в полете. В таком же полете, как и вся страна, как все отечество социализма.
Летел над советской землей девятьсот тридцать пятый год. И не было дня в году, который не приносил бы известий о трудовых подвигах, смелости и стойкости людей, воспитанных партией, воспитанных Сталиным. Сполна ощутив свою силу, советский человек стремился приложить ее ко всему, быть первым в труде и в обороне.
И вот самолеты взмывают вверх — шесть... семь... восемь тысяч метров. С высот, на которых даже птицы не смеют парить, летят парашютисты навстречу родной земле, и она — преображенная всенародным трудом — как мать встречает и комсомолку, совершившую первый прыжок, и мастера парашютного дела, над которым в двухсотый раз раскрывается шелковый купол. Высоко, за грядами облаков, стратостаты штурмуют ледяную пустыню неба — шестнадцать... восемнадцать... двадцать тысяч метров... Вся страна, охваченная дерзкой силой, ведет счет на тысячи километров, на секунды, на скорость, опрокидывающую все пределы... Вперед! Всех дальше, выше, быстрей!
И школьник, выносящий на старт хрупкую авиамодель, и эпроновец, спускающийся в свинцовую толщу моря, и планеристы, которым орлиные сердца заменяют мотор, и альпинисты, подымающиеся на вершины, где властвует один лишь ветер, и лыжники, совершающие переход от Урала до Москвы, и конники, скачущие до Москвы от Ашхабада, — все они разведчики новых пространств, новых темпов, новых высот. И откуда бы путь их ни лежал к Москве, всюду видят они на своем пути новую землю — землю индустрии, новую землю — землю колхозов! Прекрасно отечество социализма, неудержимо идущее вперед!
Летел над советской землей дерзновенный и радостный, не желающий знать никаких преград девятьсот тридцать пятый год!
...Радость победы пришла на луг. Жаркие объятия, цветы устилают дорогу победителей. Но радости тесно. Ей нужен простор, и она выплескивается в танцы — в кованый стук-перестук русской лихой присядки; в стремительный вылет украинской пляски; в изнутри клокочущую лезгинку; в таджикский танец — такой же причудливо переменчивый, как бубен, то замирающий, то скачущий в руках музыканта.
Но и танца мало для радости. Песню! Пусть песня выходит на луг!
Тогда над толпой участников поднялся немолодой человек с гривой белых, откинутых назад волос. Он обернулся к зрителям, и сразу его узнали — дирижера всех ленинградских хоровых олимпиад.
И песня и стих — это бомба и знамя,
И голос певца — подымает класс... —
звонко отчеканили девичьи голоса, повинуясь знаку дирижера.
И тот, кто сегодня поет не с нами,
Тот против нас! —
прокатился в ответ хор мужских голосов.
— Пойте с нами! — объявило радио. — Запеваем все вместе!
Больше нет ни зрителей, ни участников. Хлынув вперед, толпа до краев запрудила луг. Седой человек вдохновенно, молодо дирижирует необъятным хором.
Веденину показалось, что не только люди — небо, воздух, листва, — все стало звучащим. Ему казалось, что песня достигла предела. Но это было лишь подступом, лишь запевом. И вот, сметая короткую паузу, поднялся над лугом Интернационал.