...В этот час, далеко от Ленинграда, в домике на краю поселка, собирался на работу человек, имя которого еще принадлежало ему одному. Поздний вечер лежал за окнами, и человек, собираясь, думал — что принесет эта ночная смена ему и его товарищам, всему шахтерскому труду?
Зашли товарищи. Вместе с ними вышел из дому.
— Алеша! — догнала жена. Обняла и прижалась: — Полной тебе удачи!
— Стаханов! — позвали товарищи.
Погладив жену по плечу, человек поспешил вперед.
...Вечер над парком. Вздымаясь огневыми волнами, гремит Интернационал — гневный, неудержимый, утверждающий. «Это есть наш последний и решительный бой!»
Веденин слушает, повторяет про себя суровые и прекрасные строки гимна, видит лица, озаренные гимном... И пусть удивленно смотрят окружающие: выпрямившись, глядя поверх голов, Веденин медленно подымает руку, будто что-то драгоценное у него на ладони.
Он видит. Он нашел.
Бывают дни, когда в Ленинград врывается балтийский ветер. Он врывается, и мчится, и гудит, и свистит, и обрушивается. Ветер Балтики обрушивается на Неву. Тогда происходит чудесное превращение: белыми гребнями вскипает река, вода становится переменчивой — то изумрудной, то малахитовой. Чайки, откуда ни возьмись, проносятся с тревожными криками... Больше нет величаво плавной Невы, — морская пучина вздувается в ее берегах. Тогда, в обычные дни неотделимый от спокойного речного полноводья, меняет свой облик Ленинград. Он становится собратом буйного ветра — городом, до самых далеких окраин устремленным в плещущий простор.
...На последней, могучей ноте замер Интернационал. И тотчас, будто он дожидался этого момента, все вокруг заполнил нарастающий ветер. Ему навстречу, лишь на миг остановившись на мосту, спешил Веденин из парка.
Между черными стволами деревьев все еще ярко светился луг, а над ним (начался фейерверк) взлетали гроздья ракет. Они взлетали, и рассыпались тысячами звезд, и гасли, уносимые ветром в сторону... Здесь же, на мосту, без помех мчась со взморья, ветер был полновластным хозяином. Гудели пролеты, трещали полотнища флагов... В последний раз оглянувшись на парк, Веденин поспешил вперед.
В трамвай попал с трудом — каждый вагон брался штурмом. Автобусы и легковые машины, истошно сигналя, с трудом пробивались сквозь толпы. А над парком, кидая на стекла вагона феерические отсветы, все еще рассыпались звездные гроздья.
Радость, пришедшая к Веденину, оставалась всеобъемлющей. Он не боялся, что эта радость может исчезнуть или схлынуть. Даже здесь, в переполненном вагоне, Веденин продолжал во всей остроте ощущать то мгновение, когда увидел наконец живую основу будущей своей картины.
— Выходите, гражданин? — спросили сзади.
Кивнул, не поинтересовавшись, какая предстоит остановка. Вышел, и опять в лицо ударил ветер. И тут же услыхал:
— Добрый вечер, Константин Петрович!
— Михаил Степанович? Откуда?
— Как и вы — из парка, — объяснил, улыбаясь, Рогов. — Ездил с учениками Александры Николаевны. А сейчас попрощался: сами доберутся.
— Куда же теперь направляетесь? — спросил Веденин (он искренне обрадовался встрече).
— К Александре Николаевне должен зайти. Поскольку взялся довезти ее учеников до Крутоярска, хочу рапортовать, что билеты уже в кармане.
— Когда же покидаете нас?
— Через два дня. Отпуск, даже если им пользоваться оптом за несколько лет, приходит к концу. К вам же собирался завтра. Впрочем, может быть вместе навестим Александру Николаевну?
Веденин согласился. Двинулись вперед, убыстряя шаги под натиском ветра. По дороге говорили о зрелище.
— Я бы так сказал, Константин Петрович: многое было волнующим, да и поставлено с размахом. Но кое-что показалось не от души — от лукавого. Такое впечатление, будто постановщик себя самого начинал тешить. Вам не показалось?
— Пожалуй, — согласился Веденин и вспомнил недавний спор в союзе с Ракитиным. — Однако решающие сцены, как мне кажется, удались.
— Не спорю, — кивнул Рогов. — Смотрел я и думал: организуем такую постановку и у себя в Крутоярске. Площадку имеем подходящую — стадион на берегу реки. Эх, знали бы, какая сейчас красота вокруг Крутоярска. Осенняя тайга — это же непомерность красок!.. Обязательно надо будет вам, Константин Петрович, самолично поглядеть наш край!
Последняя фраза показалась Веденину сказанной неспроста: Рогов как будто хотел перевести разговор на то, что связывало Веденина с Крутоярском.
— Гостиница у нас хорошая. Однако остановитесь у меня. Тем более живу в удобном месте — всего два квартала от музея.