Но он не подошел, остановился на пороге, не спуская с Зои счастливых глаз. Мастеру пришлось самому подняться.
— Ну вот, работа наша позади, — сказал он, взяв Сергея под руку. — Однако я не умею отдыхать, сейчас же начинаю помышлять о следующей работе. Вам понятно, Сережа, такое состояние?
— Да, Валентин Георгиевич, и мне не терпится...
— Чудесно! Иногда мы можем поспорить, даже рассердиться друг на друга. Но я заинтересован в вашем росте. Не за горами новый сезон. Вы заслужили самостоятельную постановку!
На короткий миг Сергей насторожился. Что это? Подкуп или подачка? Но взглянув на мастера, увидел открытую улыбку.
— Спасибо. Я буду град.
...Близилось к рассвету. Веселье приумолкло. Кто-то первый полувопросительно сказал: «А не пора ли, не пора ли?» Кто-то откликнулся: «Пожалуй, что и пора!»
Но круглощекий хоровик, один из инициаторов вечера, перебил:
— Поступило предложение: присесть, как положено, перед дорогой. И пропустить по последней. Так сказать, посошок.
Предложение приняли, снова собрались вокруг стола.
— Последний тост! Кто скажет последний тост?
Дружно захлопали, когда поднялся мастер.
— Последний тост, — повторил он задумчиво, задержавшись взглядом на Сергее. — Выпьем, товарищи, за молодость — бурливую, клокочущую непочатыми силами. И выпьем за трезвую, умудренную зрелость. Нет слов, молодость хороша. Но как легко может она разменяться на звонкое верхоглядство... Зрелость стоит на страже — направляет и оберегает молодость. Выпьем за зрелость — опору молодости.
В начале вечера такой отвлеченный тост, вероятно, вызвал бы удивление. Сейчас же слушали, не особенно вникая в слова. Но Сергей — он сразу понял, кому эти слова адресованы.
Не успели поднести вино к губам, как раздалось:
— Постойте!
Еще не зная, что произойдет, но предчувствуя какую-то опасность, Зоя схватила Сергея за руку. В ответ он до боли сжал ей пальцы.
— Пусть извинит Валентин Георгиевич. Я предлагаю другой тост!
Скрестились взгляды. Сергею показалось, что мастер беззвучно крикнул: «Промолчи! Уступи хоть на этот раз!» Но Сергей покачал головой. Он чувствовал себя сейчас очень трезво. Отхлынуло, исчезло малейшее опьянение.
— Другой предлагаю тост!.. За зрелость, которая не утрачивает молодости. За зрелость, в которой молодость продолжает жить горячей кровью, бескорыстием, верностью общественным задачам искусства. За то, чтобы эти задачи, а не тщеславие самовлюбленного одиночки вели меня вперед. Чтобы я всегда оценивал свою работу не тем, что делаю для себя, а тем, что сделал для народа. Чтобы честно отдавал народу все, что могу. Выпьем за честность!
Сергей не кончил еще говорить, а мастер уже приподнялся, обеими руками опираясь на край стола. Все замерли.
— Отвечай! Отвечай же! — твердил взгляд Сергея. — Не можешь?
Мастер попробовал улыбнуться, но его лицо лишь искривилось.
— Что ж... — отрывисто выдохнул он и взял бокал. — Что ж... Если угодно...
Но, как видно, слишком горьким показалось ему вино. Сделал только глоток и направился к дверям. Часть гостей растерянно двинулась за ним. Испуганно пискнули девицы.
— Объясни же, товарищ Камаев, — наклонился к Сергею один из работников штаба зрелища. — Почему он ушел? Обиделся, что ли? Из-за чего?
Комок, сжавший горло, помешал ответить. Только рукой махнул: пото́м.
Разноголосица. Шум голосов в прихожей. Все тише, тише...
— Сережа, все ушли. Слышишь, Сережа?
Протянул к Зое руки:
— А ты?.. Ты теперь поняла?
Рядом ее дыхание. Сияющие глаза.
— Как я тебя люблю! Люблю за то, что ты такой!
В тот час, когда Веденин спешил из парка и ветер ударял ему в лицо, — в тот же час тот же ветер гнал по улицам Векслера. Черно было у него на душе.
Утром, перед уходом в город, столкнулся в коридоре с Зоей.
— Не хотите ли, Петр Аркадьевич, поехать с нами вечером на Острова?
— С вами? Кто же едет?
— Мы все — отец, мама, я. Сегодня в Центральном парке массовое зрелище.
— Зрелище? Массовое? — брезгливо поморщился Векслер. — Увольте!
Однако действительная причина отказа заключалась в другом. Векслер не забыл вопрос, заданный Ведениным при последней встрече: «Что свято тебе? Имеешь ли хоть какое-нибудь «верую»?»... Тогда удалось избежать ответа. Но чувствуя, что этот вопрос может снова возникнуть, Векслер предпочитал не попадаться Веденину на глаза.
...Днем имел неприятнейший разговор в издательстве.
— Мы рассмотрели, Петр Аркадьевич, ваши иллюстрации, — сказал редактор. — Откровенно говоря, мнение о них сложилось отрицательное. Вам настолько не удалось передать живое звучание книги, что даже берет сомнение — внимательно ли вы ее прочли.