— Работаю на заводе. Токарем.
— Ну, а Константин Петрович как относится к вашим рисункам?
— Как будто неплохо. Уговаривал меня всерьез заниматься.
Опустив тетрадь на колени, Векслер устремил на Семена долгий взгляд. Многое было в этом взгляде — и неприязнь, и заинтересованность, и насмешливость... На мгновение промелькнуло что-то похожее на тепло.
— Ах, как вы молоды! Даже понятия не имеете, какие силы таятся в вас!
Этот возглас не мог не подкупить Семена.
— Значит, и вы советуете?
Вместо ответа, Векслер резко провел ладонью по горлу. Так же резко встал, сделал круг по комнате, а когда вернулся, Семен опять увидел холодные, пустые зрачки.
— Что посоветую?.. Оставайтесь токарем!
— Не понимаю, — приподнялся Семен. — Вы же сами только что сказали...
— Сказал. Хотите, больше скажу: ваши наброски говорят о таланте. Да, вы талантливы. Но что из этого?.. Жаль разрушать иллюзии, но хирургия честнее наркотиков!.. Что ждет вас сегодня в искусстве? Да и существует ли сегодня искусство?
Семен отодвинулся. Векслер заметил его движение и рассмеялся:
— Константин Петрович, конечно, говорил другое? А знаете ли, почему?.. Потому что сам зашел в тупик, не может работать дальше. Вот и хватается за вас, как утопающий. Хватается и тащит за собой на дно!
...Здесь, еще не видимый ни Векслеру, ни Семену, вступил в разговор Веденин.
Маша, отворив, передала ему узкий конверт со штампом ленинградского телеграфа. Тут же в прихожей Веденин разорвал конверт, вынул глянцевитый бланк фототелеграммы.
Текста не было: только рисунок острым пером. Знакомый рисунок, недавно посланный другу и повторенный им, словно в подтверждение. Река, уходящая вдаль, двое идут по крутому речному берегу, а над ними полуденное солнце.
Веденин долго смотрел бы на этот рисунок, но Маша предупредила:
— Вас, Константин Петрович, какой-то молодой человек дожидается.
— Где же он? (Веденин почему-то сразу подумал о Семене.)
— Петр Аркадьевич пока что к себе пригласил.
Веденин направился к Векслеру. Подойдя к дверям, отчетливо услыхал:
— Потому и говорю — вы опоздали! Потому и советую — оставайтесь токарем!
— Я вам не верю! — послышалось в ответ.
Веденин распахнул дверь.
И первое, что увидел, — не Векслера, замершего, обернувшись в каком-то полупрыжке. Веденин увидел Семена, встретился с ним глазами и прочел в его глазах взволнованность, сопротивление, упорство... «Не верю, — твердил этот взгляд. — Не верю. Знаю другое. Я пришел, потому что иначе не могу!»
— Идите, Семен, — кивнул Веденин. — Подождите меня в мастерской.
Когда же дверь закрылась, шагнул к Векслеру:
— На этот раз, Петр, нам надо объясниться до конца.
— Карты на стол?
— Называй как хочешь. Но отвечай — чем же ты, в конце концов, живешь? В чем твое «верую»?
Как и в прошлый раз, Векслер помолчал, скосил в угол глаза. Но, видно, всего сильнее в нем была сейчас злоба.
— Спрашиваешь, какое имею «верую»? Изволь!.. Верую, Константин, в молодое прошлое время, когда мы жили легко и просто, как птица летит, как трава растет. Мы шли над жизнью, ничем с ней не связанные, не зная ни подчиненности, ни зависимости...
— Неправда, Петр, — перебил Веденин. — Ты извращаешь прошлое. Да, были художники, которые кичились мнимой свободой, превращали искусство в ничтожную игру. Но в борьбе с ними крепла реалистическая живопись — живопись, неотделимая от общественных интересов. Время, о котором ты вспоминаешь, наполнено было жестокой борьбой.
— Борьбой?.. Но это была свободная борьба. Это был поединок, а не насилие.
— Не в том ли ты видишь насилие, что сам народ отверг искусство, себялюбиво проходившее мимо его интересов, его запросов?
Векслер как будто не услышал этого вопроса.
— Какое имею «верую»? Изволь!.. Верую в живопись, которая сама себе повелительница. В живопись, которая служит лишь самой себе — созвучиям красок и света, торжеству первородной формы. В живопись, которая не знает слова «зачем», которую никто не смеет спросить «почему»... Она приходит и все вбирает в себя, растворяет в себе художника... И тогда он творит, забыв обо всем, забыв о себе, знать не желая о тех, кто увидит его творение!..
— Нищая вера! — ответил Веденин. — Ты уничтожаешь художника. Он нищий у тебя и слепец!.. Хочу всегда знать, для кого работаю. Знать, куда должна привести работа. Знать, что предстоит ей сделать в жизни. Я хозяин работы!
— Ты жалкий подрядчик!
— Я хозяин работы! Я вижу искусство, которое все глубже уходит в жизнь!
— Проклятая жизнь! — крикнул Векслер. — Грубыми лапами вмешивается в творчество. Заставляет художника рассчитывать, калькулировать, угождать... И земля, на которой мы теперь стоим, — она иссушенная, бесплодная. Земля осмотрительных замыслов, художеств, изготовленных на потребу...