— Мамочка, не сердись. Конечно, должна была предупредить. Конечно, виновата. Больше не буду!.. А сейчас мне нужно уйти. Я скоро вернусь. Мы вместе придем.
Точно ветер — нежный, быстрый — прошелестел и скрылся.
— Куда она убежала, Костя?
— Ты же слышала, Нина. Обещала скоро вернуться. Вернуться вдвоем.
— Вдвоем?
— Вероятно, — мягко пояснил Веденин, — вероятно, наша семья увеличивается на одного человека. Не знаю, как тебе, а мне хотелось бы, чтобы молодые жили с нами. Сергей Камаев всегда мне был симпатичен.
— Камаев? Но как же так?.. Так быстро, не посоветовавшись с нами...
— Родная моя, а мы с кем советовались? Ты только вспомни, разве тебя не предостерегали: молодой художник, гадательное будущее. Но ты сама решила... Родная моя, как видно, это так: о счастье можно рассуждать, но счастье само не рассуждает. Оно приходит, и встретить его надо как можно лучше. Будем встречать!
...А Зоя в это время спешила по улицам и перепрыгивала дождевые ручьи, словно были они гремящими потоками. Еще шелестели дождевые капли, но небосклон заметно светлел.
Сергей отворил, и Зоя крикнула:
— Идем скорее. Родители ждут!
— Ты им сказала?
— Сказала!.. Неужели ты мог подумать, что я не скажу?
Семен попрощался с Ведениным в третьем часу ночи. Трамваи уже не шли. Всю дорогу до Обводного канала пришлось проделать пешком.
Улицы лежали в такой густой темноте, что она разрывала цепочки фонарей: казалось, путь от фонаря к фонарю преграждают стены, непроницаемые, гудящие от порывов ветра. И каждый раз, одолев такую черную стену, Семен убыстрял шаги, с разбегу кидался на следующую.
Ольга спать не ложилась. Ужин ждал на столе. Но даже не присев, не притронувшись к ужину, Семен начал рассказывать:
— Константина Петровича еще не было. Я уходить собрался, а тут как раз подошел... Да ты должна помнить: толстый такой, с чемоданом...
— Помню. Кто такой?
— Назвался художником. Как видно, в гостях у Константина Петровича... Пригласил обождать и сразу начал допытываться — кто я, зачем?.. А мне к чему скрывать?.. А потом говорит: оставайтесь токарем. У вас, говорит, имеются способности, но вы опоздали, искусство кончилось...
— Кончилось?.. Да в своем ли он уме?
— Черт его знает! В это время Константин Петрович вернулся, к себе в мастерскую меня отослал... Не знаю, о чем у них потом разговор был.
— Ну, а ты? Ты все сказал Веденину?
— Все!.. Константин Петрович предложил заниматься со мной. Завтра же условились начать. И тебя хочет видеть.
— Меня? Я-то зачем?
— Не знаю. Дважды напоминал. Вот, Олюшка, какие дела!
Она обняла его, ласково прижалась:
— Художник ты мой!.. Ложись-ка спать!
— Не заснуть.
— Только кажется. Ложись быстрей.
А когда легли и потушили свет, тихо спросила:
— Завтра зайдем к Илье Трофимовичу?
— Зайдем, — обещал Семен (за последние дни он сам несколько раз собирался напомнить об этом Ольге, но молчал, чувствуя, что она нарочно медлит). — Обязательно зайдем!
Семену казалось — сна не будет. Но он тотчас подкрался. И пока ветер бороздил под окнами темную воду канала, а затем, на рассвете, сменился невзрачным дождем — все это время Семен спал так крепко, так глубоко, что Ольга с трудом его добудилась:
— Подымайся! Как бы на завод не опоздать!
...До обеденного перерыва работа шла ровно, по-обычному. Когда же, в перерыв, Ольга повстречалась с Гавриловым — сразу все переменилось.
— Илья Трофимович! Можно зайти к вам после смены?
— Почему же нельзя. Заходи.
Сразу все переменилось. По-другому пошла работа, и даже станок как будто догадался, что о нем предстоит разговор: иначе шла стружка из-под резца, в самом звуке металла слышалось что-то беспокойное, вопросительное. Ольга попробовала взять себя в руки, но вскоре поняла — не уйти от волнения.
Когда, вернувшись с завода, подошли к дверям Гаврилова, предупредила Семена:
— Ты ни о чем не говори. Я сама скажу.
Гаврилов поджидал. Усадил молодоженов рядом с собой:
— Посидим рядком, поговорим ладком. А говорить насчет чего будем?
— Посоветоваться хотим, — начал Семен, но тут же замолк, вспомнив предупреждение Ольги.
— Посоветоваться? Какой же требуется совет?
Ольга, вместо ответа, со вздохом протянула листок с набросанной схемой.
— Вот оно что! — сказал Гаврилов и отошел к окну (все еще продолжался дождь, небо было пасмурным, и в комнате было пасмурно, как в осенние сумерки).
— Я еще никому, Илья Трофимович, не показывала...
— Погоди. Не мешай.
Несколько минут простоял у окна, разглядывая схему, беззвучно шевеля губами.
Вернулся к столу и зажег свет: