Ольга (она сидела на диванчике у окна) вопросительно обернулась к Веденину.
— Удивлены, Оля, что я просил вас заехать?.. Кстати, еще вопрос. Это вас я видел вчера, во время зрелища? В том эпизоде, где народ встречает победителей.
— Меня.
Ольга пододвинулась к Веденину, собираясь рассказать, как все случайно получилось. Помешал громкий вздох Семена.
Веденин поднялся, несколькими штрихами исправил ошибку.
— Понятно?.. И главное — не торопитесь. Рисунок требует спокойного, зоркого глаза.
Вернулся к Ольге:
— Я так и понял, что это вы. Сначала прожекторы мешали разглядеть, но когда вы вскинули руки, бросились вперед...
Продолжая говорить, Веденин пристально смотрел на Ольгу. Она сидела неподвижно, в ее позе не было ничего подчеркнутого. Однако, продолжая вглядываться, Веденин уловил скрытое — озабоченность или даже лихорадочность. И прямо спросил:
— Что у вас нового?
— Нового? Вы о чем?
— О том, как живете? Как со станком разговариваете? Помню, жаловались на него.
— Жаловалась, — кивнула Ольга. Хотела вздохнуть, но удержала вздох. Только наклонилась и натянула платье на коленях.
— Сейчас, по совести говоря, плохой у меня момент. Я ведь не только жаловалась на станок — я и допытывалась. И вот казалось мне — допыталась, нашла... А нынче знающий один человек доказал черным по белому — требуется многое еще додумать!
Тень озабоченности набежала на округлое лицо. Улыбке нелегко было пробиться сквозь эту тень, но она пробилась, и тогда, как и в первое утро знакомства, точно солнечный лучик скользнул по лицу.
— И вот ведь удивительно, Константин Петрович! Доказали мне ошибку. Убедилась. Мне бы сейчас грустить — а у меня другое настроение... Не хочу грустить!
Кинула взгляд на Семена, склонившегося над рисунком, и перешла на шепот:
— Семен художником мечтает стать. Ну, а я?.. Я об этом думала, Константин Петрович. Не получится ли, что отстану от него?
И тут же ответила, вскинув руки, снова напомнив девушку на лугу:
— Нет, не может так получиться! Я тоже в своей специальности не собираюсь стоять на одном месте!..
Это был момент, когда работа Веденина должна была наконец выплеснуться на бумагу. Не отводя от Ольги глаз, только кинув короткое «не двигайтесь!», потянулся к бумаге, наощупь нашел карандаш.
— Не двигайтесь!.. Так!.. Конечно, так!..
И молодое, округлое, чуть наивное лицо — лицо и простодушное, и пытливое, и упрямое, и трепетное, — в первых контурах проступило это лицо под рукой Веденина.
— Не двигайтесь! Слушайте внимательно. У меня к вам просьба. Я начинаю новую картину... Вы мне поможете, Оля?
— А что требуется от меня?
— Я начинаю картину... Я хочу вас, Оля, написать!
— Меня?.. Что же во мне такого?.. Уж лучше приезжайте к нам на завод...
Ольга двинулась, собираясь рассказать Веденину, каких красивых девушек может он найти на заводе. Но опять раздался строгий возглас:
— Не двигайтесь!.. Я не нуждаюсь, Оля, в красавицах. Мне другое нужно... Прошу одного — уделите мне несколько часов в неделю. Согласны?
— Что ж, если вам действительно нужно...
— Нужно! И еще прошу об одном. Возможно, это потребуется для работы... Разрешите иногда заглядывать к вам — запросто, без церемоний.
— Конечно, Константин Петрович. Эту неделю мы заступаем с утра, но если приедете после четырех...
— Возможно, что приеду!
Здесь появился Никодим Николаевич. (Он пришел еще раньше, но его задержала Зоя: «Познакомьтесь с Сережей!» — «Но мы уже знакомы, Зоечка!» — «Это не в счет. Знакомьтесь с моим мужем!» )
Войдя в мастерскую, Никодим Николаевич сразу заметил рисунок в руках Веденина.
Это был превосходный карандашный портрет: достаточно было взглянуть на Ольгу, чтобы убедиться в безупречном сходстве. Однако Никодим Николаевич увидел не только сходство. И в горделивом повороте головы, и в упрямом взлете бровей, и в улыбке, готовой тронуть губы, — во всем рядом с Ольгой угадывалась Зоя.
Веденин не дал долго рассматривать рисунок.
— Прошу знакомиться. Семен Тихомиров — мой ученик, Ольга Власова — его жена... А это Никодим Николаевич...
И вдруг оборвал начатую фразу:
— Постойте-ка, Никодим Николаевич!.. Не взять ли вам на себя руководство одним кружком?.. Нет, я говорю совершенно серьезно. Об этом мы еще с вами потолкуем!
Куда же причалил Векслер?..
Поздно ночью он остановился перед дверьми, на которых блестела медная дощечка: «Иван Никанорович Ракитин». И эта отменно полированная дощечка, и почтовый ящик цвета мореного дуба, и самые двери, обитые новой клеенкой, — все это вызвало у Векслера новый приступ раздражения.