Это было сказано без улыбки, но по тому, как Гаврилов взглянул в сторону Ольги, Веденин понял: старик никак не считает себя вышедшим в тираж.
— Итак, Константин Петрович, сердечно рад, что возобновилось знакомство. И поскольку общие дела у нас наметились (снова взгляд в сторону Ольги), надеюсь, и впредь встречаться будем.
— Может быть, и ко мне соберетесь, Илья Трофимович?
— Что ж, вполне возможно.
Ольга вышла проводить. Веденин остался с Семеном.
— Ну как, Семен? Вчерашнее занятие не показалось слишком трудным?
— Что вы, Константин Петрович! Это я вас, наверное, разочаровал. И сам не пойму: вижу правильно, а рука точно чужая. Все же большую пользу получил. Домой вернулся — вытащил старые рисунки и начал исправлять.
— А ну-ка, покажите, что исправили. Найти ошибку — это уже шаг вперед...
Ольга, проводив Гаврилова до лестницы, спросила:
— Довольны встречей остались?
— Толково побеседовали. Одно не понравилось: узнал, что ты вчера у Константина Петровича плакалась на горькую свою судьбу.
— Ничего подобного!
— Ладно. Это я пошутил... С парткома вернусь часов в десять. К этому времени и приходи.
Вернувшись в комнату (Веденин и Семен сидели, склонившись над рисунками), Ольга собрала со стола и отправилась мыть посуду. На обратном пути, в коридоре, ее остановил сдавленный шепот:
— Власова!.. Слышишь, Власова!..
— Не слышу! — сурово отрезала Ольга (она заметила, что дверь Таси Зверевой приоткрыта).
— Зайди на минутку.
— Это еще зачем?
Зверева до пояса высунулась из дверей: Глаза были жалобные, покрасневшие.
— По старой дружбе прошу. Хоть на минуту.
— По старой дружбе? Нет, ты про нее забудь! — жестко сказала Ольга. Однако зашла, опустила на стол стопку тарелок. — Чего тебе нужно? Покороче говори!
Сначала Зверева ни слова не могла проговорить — двумя ручьями хлынули слезы. Потом, продолжая надрывно всхлипывать, размазала слезы ладонью по щекам:
— Не сердись, Олюшка! Не буду больше сплетни слушать! Слово даю!
— Сегодня даешь, а завтра забудешь?.. Нет у тебя определенной линии!
— Будет, Олюшка, линия! Честное слово, будет!.. Это все Дорофеев воду мутит. В глаза ему наплюю!
Ольга, нахмурившись, смотрела на неверную подругу. Смотрела все так же сердито, но где-то в глубине вдруг возникла неожиданная радость.
— Можно ли, Тася, верить тебе?
Спросила, а сама тем временем подумала: «Что же это такое? Почему мне радостно?» Попробовала сосредоточить мысль на Дорофееве и тогда поняла, откуда взялось радостное чувство. «Оттого, что я сильнее Дорофеева. Да, сильнее! И не потому лишь, что Григорий Иванович обещал поддержку, что в цехе товарищи не дадут в обиду... Нет, я сама теперь сильнее! Сильнее, потому что решила итти вперед!»
— Хватит, Тася, реветь. Увидел бы твой Феденька, на что похожа, определенно разлюбил бы. Ну, хватит. Как подруге говорю — перестань!
Вынула из волос гребенку, расчесала Зверевой спутавшиеся волосы.
— Эх, ты! — И поцеловала в губы. — Смотри, чтоб в последний раз!..
...Веденин встретил Ольгу на пороге, со шляпой в руках.
— Куда же торопитесь, Константин Петрович?
— Семен приглашает в клуб, хочет показать работы своих товарищей. А вы не присоединитесь, Оля?
— Что ж, пожалуй, тоже пойду. Мне нужно с заведующим повидаться.
Тусклый день терялся в прохладных, густеющих сумерках. Поднявшись на мостик, перекинутый через канал, увидели ярко освещенные клубные окна, матовый фонарь над подъездом.
В театральном зале шел концерт — доносились всплески аплодисментов. В физкультурном глухо ударялся баскетбольный мяч. Наверху, в помещении духового оркестра, монотонно рокотала одинокая волторна.
Ольга отправилась к заведующему клубом, а Семен, взяв на вахте ключ, повел Веденина в комнату изобразительного кружка (на стеклянных дверях коротко было написано: «ИЗО»).
Открыв вместительный шкаф, вынул несколько папок.
— Занятия проводились интересно. Большая жалость, что руководитель заболел надолго.
Веденин начал просматривать рисунки. Менее удачные отложил в сторону.
— Понимаю, Константин Петрович. Мне самому эти рисунки кажутся слабоватыми. А все же строго судить нельзя. Кружковцы рисовали. Художниками стать не собираются.
— Нет, это не довод, — ответил Веденин. — Никогда, ни в чем нельзя довольствоваться приблизительностью.
Верхняя лампа, спрятанная в жестяном софите, кидала свет на полку с гипсовыми слепками.
Эти слепки снова напомнили Веденину прошлое. Снова вспомнил предзимний день девятнадцатого года, рабочие курсы, в которых разместился лазарет, слепки, брошенные у входа... А потом, когда из бывшего рисовального класса вынесли застывшее тело, многие часы (и весь день и ночь) провел Веденин рядом с Алексеем Роговым, стремясь запечатлеть гордое, неподвластное смерти лицо...