Босоногая, с подоткнутым подолом, Ольга возмущенно ходила вперед-назад, и столько порывистости было в каждом ее движении, что Веденину, как и в прошлый раз, показалось, будто окружает ее стремительный ветер.
Затем спохватилась, остановилась смущенно:
— Как же я так?.. В таком виде!.. Как раз убиралась...
Скрылась за шифоньером:
— Я сейчас. Погодите минуточку.
— Вы, верно, Оля, удивлены, что я так быстро откликнулся на ваше приглашение?
— Почему же? Нормально. Жаль только. Сеня ушел на завод. Огорчится, когда узнает... А Зоя где? На дачу вернулась? И правильно. Погода такая хорошая... Нравится наша комната?
Веденин осмотрелся по сторонам. Стены были окрашены светлой масляной краской. На подоконнике горшок с кактусом. Над кроватью самодельный коврик. В углу на столике — зеркало в рамке-подкове, две гребенки из пестрой пластмассы, цветочный одеколон. Над столиком, приколотые кнопками, фотографии киноартистов: Жарова, Ильинского, Орловой.
— Хорошая комната, — ответил Веденин.
— Правда?.. А сколько пришлось добиваться и в завкоме и в заводоуправлении. У нас в общежитии мало семейных комнат.
Ольга переоделась: вышла в легком платье с короткими рукавами. Протянула руку:
— Еще раз здравствуйте. Уж извините, что такая встреча получилась...
— Признаться, думал, что не застану вас.
— Нет, мы в вечернюю работаем. Времени еще много. Садитесь, пожалуйста. (Веденин понял, что Ольга хочет показать себя примерной хозяйкой.) Чем же угостить вас, Константин Петрович?
— Спасибо. Ничего не нужно.
— Так нельзя. Подушечки с фруктовой начинкой любите?.. Кушайте, пожалуйста. Вот эти повкуснее — полосатенькие.
И снова на веснушчатом лице упрямо обозначились губы:
— А с Дорофеевым жить по-мирному никогда не буду! Сами посудите... Если бы с вами рядом оказался человек, который ведет себя...
— Не по-человечески? — подсказал Веденин.
— Точно! Могли бы мимо пройти?
— Нет, — ответил Веденин. — Мимо пройти нельзя!
Прежде чем подняться в мастерскую, Никодим Николаевич зашел на кухню к Маше. Она готовила обед и не заметила устремленного на нее укоризненного взгляда.
— Уважаемая Маша, — сказал Никодим Николаевич. — Вчера, рано утром, я обнаружил квартирную дверь открытой.
— А я при чем? Столько было гостей...
— Не могу признать ваше оправдание уважительным. Впредь прошу быть внимательнее.
Вместо ответа, Маша сердито передвинула кастрюли. Несмотря на свой добродушный характер, она относилась к Никодиму Николаевичу с некоторой неприязнью. Эта неприязнь объяснялась тем, что Никодим Николаевич неохотно допускал ее в мастерскую, сам производил всю уборку. Маша видела в этом ограничение ее домашних прав.
— Спокойнее, Маша. Не надо терять равновесия.
— Ох, сказала бы я вам, Никодим Николаевич...
— Как-нибудь в другой раз. Сейчас не имею времени... Константин Петрович у себя?
— Дома нет. С утра ушел.
— Хорошо. Я дождусь его в мастерской.
Несколько минут спустя Никодим Николаевич уже стоял перед незаконченной копией. Сменив пиджак на рабочую блузу, приготовил краски на палитре, взялся за кисти... Но остановился, вспомнив вчерашний разговор с Роговым.
Как он сказал? Не изнутри, а снаружи, холодными красками написана картина...
Повторяя эти слова, Никодим Николаевич продолжал сосредоточенно стоять перед копией.
Снаружи, холодными красками?.. Предположим, не все удалось в последней картине Константина Петровича. Предположим... Но «Лесорубы соревнуются» — ведь это полотно на прошлогодней выставке встретило самое положительное отношение. Значит, к этому полотну оценка Рогова не может относиться?
Никодим Николаевич перевел взгляд на оригинал картины. И вдруг поймал себя на странном, необычном желании. Ему захотелось вдруг, чтобы лесоруб, наклонившийся в Центре полотна над только что сваленным деревом, распрямился, открыл свое лицо. Захотелось ближе разглядеть и остальных лесорубов... Пожалуй, на месте Константина Петровича я больше выдвинул бы их на первый план, именно на них развернул бы композиционный центр картины...
Но тут Никодим Николаевич сердито оборвал свои размышления. Что это мне вздумалось?.. Прекрасное полотно. И какая тонкая, одухотворенная передача пейзажа!
Веденин явился часа через полтора.
— Добрый день, Никодим Николаевич. Куда же вы так внезапно вчера исчезли?
— Мне казалось, Константин Петрович, что я могу быть лишним...
— Напротив, — улыбнулся Веденин.
Подошел к Никодиму Николаевичу и окинул его долгим, теплым взглядом.
— Я в долгу перед вами. В большом долгу.