Встав из-за стола, подошел к окну, выгнулся над подоконником и даже присвистнул:
— Ой, мама, как глубоко!
Он все время обрашался только к Александре, но это ничуть не обижало Никодима Николаевича. («Ничего, ничего! Наша дружба еще впереди!»)
— Пора собираться, — поднялась наконец Александра. — Завтра у нас первый экскурсионный день. А ты, Никодим, завтра занят?
— Я заканчиваю сейчас копию с одной из картин Константина Петровича. Но, разумеется, всегда могу освободить время...
— Может быть, присоединишься к нам завтра?
— Охотно, Сашенька!.. Между прочим, Константин Петрович был огорчен, что я заранее его не предупредил о твоем приезде. Кланяться велел и передать, что обязательно ждет.
— Спасибо! Навещу в ближайший день... До завтра, Никодим!
— Вот и дождались сестрицу, — выглянула соседка, едва затворилась наружная дверь. — А что за мальчик еще приходил?
— Мальчик? Какой же это мальчик? — с достоинством поправил ее Никодим Николаевич. — Племянник. Родной мой племянник.
Векслер сдержал обещание: лишь изредка заглядывал в мастерскую.
День Петра Аркадьевича начинался с обхода редакций. В одни двери он входил с апломбом, с развязной напористостью, в другие — простодушным балагуром или же наивным, неприспособленным к жизни чудаком. Он учитывал, кто лучше поддается заискивающей почтительности и на кого вернее действует тон грубоватого панибратства. Разборчивости не обнаруживал, брался за любую работу. Так проходила первая часть его дня.
Однако отдыхом она не вознаграждалась. Сразу затем Векслер устремлялся на поиски старых знакомых. Это было и охотой и священнодействием — вернее, охотой, которой он предавался с пылом священнодействия.
...Как-то раз, исчезнув перед этим на три дня, Петр Аркадьевич вошел в мастерскую, слегка пританцовывая, таинственно пряча руки за спину.
— Можно, Костенька? Не помешаю?.. А у меня что-то есть, что-то есть для тебя!
Выдержал паузу и протянул небольшую плетеную корзинку:
— Прошу! Скромный дачный презент. Знаешь, откуда? Третьего дня зашел к Ракитину... Я ведь знаком с ним еще по дореволюционным выставкам... Зашел к Ракитину, а он на дачу к семье собирается. Я и присоединился. А назад возвращаюсь сегодня утром — девчонка у станции ягодами торгует. Вот и захотелось тебя побаловать... Ты только погляди: простая ягода, а какая сочная, густая цветовая гамма! Так и тянет писать натюрморт!
И тут же, опустив корзинку на стол, составил натюрморт: ягоды, подсвечник, книга в пестром переплете.
— Как находишь?
— Передвинь подсвечник влево, — подсказал Веденин.
— Правильно. Тень упадет по диагонали. Черная тень, вонзающаяся в алое пятно!
Векслер казался искренне увлеченным. Передвинул подсвечник, отошел, прищелкнул пальцами.
— А как твоя картина? — спросил Веденин.
— Картина? Какая?
— Та, о которой ты говорил еще в Москве.
— Верно. Говорил... Ну, и что же?
И вдруг изменился в лице:
— Не веришь? И ты не веришь, что напишу?
Отбежал и с отчаянным упорством взмахнул руками:
— Знаю!.. Не верите!.. Все вы не верите!..
Неприкрытая истеричность была в этих выкриках. Казалось, Векслер для того и кричал, чтобы еще сильнее себя взвинтить.
— Перестань, — оборвал Веденин. — Сейчас же перестань!
Окрик подействовал. Петр Аркадьевич осекся, перевел хриплое дыхание:
— Извини, милый Костя... Сам не пойму, что нашло на меня. Возраст сказывается, пошаливают нервы... Ну, а над картиной тружусь потихоньку, исключительно для собственной услады. Зачем же мне торопиться?.. Ямщик, не гони лошадей!
И, окончательно овладев собой, опустился в кресло:
— Да, так вот... Отправились мы с Ракитиным на дачу. По дороге все жаловался на чрезмерную занятость. Действительно, работает много. Для выставки картину заканчивает. Какое-то массовое зрелище оформляет. Собирается заняться фресковой живописью. Да к тому же делает еще иллюстрации к новому изданию «Манон Леско». Говорит, особенное издание готовится: со всеми комментариями и на бумаге сумасшедшего качества. Словом, преуспевает на всех фронтах!
Это все рассказывалось с удивительным доброжелательством. Обычно рассказы Петра Аркадьевича звучали по-другому. Он ухитрялся как-то так сопоставлять и истолковывать факты, что получалось — все норовят оторвать от жизни самый сочный кусок, ни один ни перед чем не останавливается, лишь бы почувствовать вкус этого куска. Если же Веденин пробовал возразить, Векслер разводил руками: