— Ты меня не понял, Костенька. Наоборот! Сердечно радуюсь за других!
Однако сейчас он рассказывал все более и более благодушно:
— Чудесно отдохнул у Ивана Никаноровича. Дача комфортабельная, сервировка за столом изысканная, жена тюльпаны выращивает, дети, под присмотром гувернантки, стрекочут по-французски... И о тебе, Костенька, справлялся Иван Никанорович: почему показываешься редко, как работа твоя идет?
Веденин промолчал.
— А ты ведь, Костенька, хитрец!.. О моей картине спрашиваешь, а про свою ни гу-гу?.. Кстати, при мне к Ракитину нагрянули его студенты. Что я узнал от них?.. Оказывается, ты уже несколько лет не преподаешь в академии. Но кому же тогда передашь святое свое искусство?
— Святое?
Векслер вздохнул, потупил глаза:
— Не взыщи, милый Костя. Терминология у меня отсталая, а ты ведь у нас передовой, с эпохой в ногу шагаешь!.. Да, кстати, от Андрюши Симахина это время не получал каких-нибудь известий?.. Как-то живется ему? Бьет себя в грудь или потрясает кулаками?
— Я думаю, он работает, — ответил Веденин.
— Работает? Дай-то бог! Только бы синяки не мешали!.. Ну, не буду, Костенька, больше мешать. Всем нам надо работать. Тебе над картиной, а мне... Подвернулся спешный один заказик. Отведай ягодок, а я пойду.
Он ушел. Проскрипели ступени лесенки... Круто повернувшись, Веденин откинул корзинку, разрушил натюрморт. И вернулся к холсту.
Этот холст был сейчас средоточием всей его жизни. Многие дни работая над эскизом новой картины, Веденин радостно ощущал, как все увереннее приближается к полноте воплощения образа. Это даже была не работа — жизнь, прикованная к холсту, слившаяся с холстом. И каждый раз, возвращаясь к эскизу, Веденин испытывал такое чувство, словно перед ним раскрывалось утреннее солнечное окно.
В створках этого окна простирался сияющий мир — голубой, как весеннее небо, алый, как молодая кровь. Синий ветер мчался над зелеными просторами, черные тучи, спасаясь от солнца, бежали за горизонт, каждая пядь земли звала ступить на нее, поднять ее, проникнуть в недра. А над землей, обернувшись к ветру лицом, стоял человек. Горделивая радость хозяина озаряла его лицо. Он стоял, подняв над миром руку — тяжелую и легкую руку творца.
Веденин спешил. Он сам определил срок окончания эскиза. И не потому лишь, чтобы успеть показать Рогову до его отъезда в Крутоярск... Веденин не мог не спешить, охваченный упоением работы. Еще недавно чужие, кисти повиновались малейшему движению. И краски были послушны — живыми, трепетными мазками ложились на холст.
Выбравшись на короткий час в союз, встретился с Головановым. Тот сразу сказал:
— Константин Петрович, ты пришел с хорошими вестями.
— Почему так думаешь?
— Не думаю. Вижу. У тебя счастливое лицо.
— Счастливое?.. Рано, Владимир Николаевич, говорить о счастье. Но я опять работаю.
— Нашел наконец решение картины?
— Нашел свою ошибку. И должен тебя благодарить: отчитал меня жестоко, но правильно. Что касается «Сталелитейного цеха» — сейчас мне тяжело к нему вернуться. Если позднее и вернусь — это не будет возвращением. Заново напишу!.. А сейчас работаю над другой картиной. По договору с крутоярским краевым музеем.
— И какая тема?
Взглянув на Голованова, Веденин вспомнил его слова: «Хочешь знать, какой калибр?.. Наш человек!»
— Трудная тема, Владимир Николаевич. Да и можно ли сказать, что это тема?.. Поставил своей задачей воплотить образ советского человека.
— Да, задача труднейшая, — согласился Голованов. — Но есть ли другая задача, которая столько открывала бы художнику?.. Хочу одного, Константин Петрович: чтобы твоя работа стала общей нашей радостью. Чтобы перед тем, как попасть в музей, украсила бы всесоюзную выставку!.. А теперь скажи — разве я не был прав, когда решил повременить, не сообщать в Москву о твоем отказе. Между прочим, сегодня получил от Бугрова письмо. Подтверждает приезд. И от Никиты письмо. Поездкой доволен, командование встретило радушно... А все же побаивается меня, обещает вернуться без задержки.
— А Бугров когда обещает приехать?
— В ближайшие дни. Тогда и скажем ему — но совсем другое, обнадеживающее.
— Рано, рано говорить, — возразил Веденин. — Только еще заканчиваю эскиз.
И все же он не сомневался, что на этот раз ему удается именно то, что утратил в предыдущих работах. Человек? Да, новый человек — плоть и основа жизни. Человек, который идет, чтобы сделать жизнь радостным своим достоянием!
Веденин думал и об Андрее Симахине. Если бы он был сейчас рядом! Если бы можно было поделиться с ним этим счастливым приливом сил, этой вспыхнувшей внутренней зоркостью!.. Что делает сейчас Андрей? Вернулся ли к работе?