— Я хотел бы, Константин Петрович, увидеть ваш эскиз.
— Покажу. Но лишь тогда, когда он будет готов окончательно. Разрешите мне быть суеверным!
...За все это время Рогов позвонил только раз: осведомился, как идет работа.
— Хорошо, Михаил Степанович. Остаются последние доделки. Прошу пожаловать через неделю.
Неделя прошла. Приближался час, условленный для встречи. Последний раз взглянув на холст, Веденин почувствовал большее, чем радость.
— Вот полотно, в котором я убежден, которому отдал все, что мог, что имел... Теперь судите сами!
Однако встретив Рогова, обменявшись с ним крепким рукопожатием, сразу ощутил, как рядом с убежденностью возникло волнение.
Что ты скажешь, увидя этот мир, раскрывшийся в утренних, сияющих красках? Пробежит ли искра между тобой и полотном, тобой и замыслом? Почувствуешь ли, как себя самого, эту гордую и сильную человеческую фигуру?..
— Вот и снова мы встретились, — сказал Рогов, входя в мастерскую. — Я старался не беспокоить вас, Константин Петрович, какими-либо напоминаниями. Однако не скрою, с большим нетерпением ждал вашу работу.
— Она еще впереди, Михаил Степанович. Сегодня я могу показать только эскиз. Вот он. Смотрите!
Что ты скажешь, увидя эту землю, жаждущую встретить человека всеми своими богатствами, всей красотой? Что скажешь об этой земле и о человеке, которому она должна принадлежать отныне?..
— Кто же этот человек? — спросил Рогов.
— Он — Человек. Человек с большой буквы.
— Понимаю. Что же еще мы знаем о нем?
Веденин ответил (он не заметил промелькнувшей настороженности):
— Это человек, победивший вековое рабство. Веками труд был не смыслом жизни, а тяжкой расплатой за жизнь. Веками не труд принадлежал человеку, а человек труду. Но победив, впервые взяв жизнь в собственные руки, человек приходит на землю, чтобы сделать ее обиталищем новой жизни — той жизни, в которой труд становится творческой потребностью, свободным утверждением человека.
Рогов молча кивнул. Солнце, близкое к закату, золотыми отсветами падало на холст, и краски горели — злая, синяя, изумрудная... Не отводя глаз, Рогов снова спросил:
— Разрешите попрежнему быть откровенным?
— Разумеется, — ответил Веденин и вдруг почувствовал, как где-то в глубине шевельнулась тревога. «Неужели он не понял, не увидел того, к чему я стремился?»
— Правильная, справедливая мысль руководила вами, Константин, Петрович. Однако самый эскиз...
Все еще не отрывая глаз от холста, Рогов отступил на несколько шагов.
— Не обижайтесь, но мне кажется, что эскиз беднее мысли. Беднее, потому что вы ограничились формулой.
— Формулой?
— Именно. А ведь формула, как бы она ни была верна, нуждается в доказательстве.
— О каком доказательстве вы говорите? — неприязненно спросил Веденин («Нет, ты не понял, не увидел!»).
— Константин Петрович! Я прекрасно сознаю, чем для вас является эта работа. Но именно потому и должен все сказать.
— Говорите, Михаил Степанович. Не бойтесь обидеть или сделать больно. Но пока я понять вас не могу... Формула? В чем вы видите формулу?»
— Да, — подтвердил Рогов. — Иначе не назвать. Вы ведь что изобразили? Мир — вообще, человека — вообще...
— Неправда! Это новый мир, новая земля. И эта земля раскрывается перед новым человеком.
— Вижу. Готов согласиться. Но разве и то и другое не нуждается в доказательстве... в жизненном воплощении?
Веденин строго взглянул на Рогова. Столько дней готовясь к этой встрече, он ожидал услышать другое. Всем существом Веденин сейчас сопротивлялся Рогову. Но поборол себя и лишь повторил:
— Говорите... Говорите до конца!
— Новая земля, новый человек... — задумчиво произнес Рогов. —Кто же с этим будет спорить?.. Но ведь мы живем не на отвлеченной какой-то земле, а на такой земле, имя которой знает все человечество — Союз Советских Социалистических Республик. А наш человек — он не потому лишь новый человек, что имеет паспорт нашего государства, но прежде всего потому, что обладает советским характером, собственным, советским взглядом на жизнь... Вот этого-то я и не вижу!
— Нет, не могу согласиться с вами, — резко, почти враждебно ответил Веденин. — Человек, которого я изобразил...
— Погодите, Константин Петрович. Хочу, чтобы вы правильно поняли меня!.. Вспомните девятнадцатый год. Разве тогда, когда вам довелось стать свидетелем последних минут Алексея Рогова, — разве тогда вы увидели лишь рядового питерского солдата, отдавшего жизнь в бою под Пулковом?
— Я увидел неизмеримо большее.
— Правильно!.. Потому и написали сильнейшую картину. Написали картину, идея которой воплощена в простом и близком человеке. Ну, а вот в этом эскизе... Здесь нет живого человеческого лица. Вы только вслушайтесь — наш человек, советский человек!