Улыбка — не только ласковая, но и нежная — сопровождала эти слова.
— Прошу чувствовать себя как дома. Правда, дом мой сейчас опустел. Семья на даче, да и сам я частенько туда спасаюсь... Разрешите пригласить прямо в мастерскую.
И он провел Сергея в мастерскую — высокое помещение, похожее на оранжерею: вечнозеленые растения обвивали раму широкого, занимающего всю стену окна. С одной стороны от окна стоял манекен, задрапированный в парчовую мантию, сверкающий латами крестоносца. С другой стороны, тоже в окружении растений, виднелся низенький диван: подушки, разбросанные по дивану, были расшиты причудливыми орнаментами. Такие же орнаменты были на коврах: они висели на стенах до самого потолка. И еще по стенам, вперемежку с картинами, висели длинноствольные кремневые пистолеты, изогнутые сабли с инкрустированными рукоятками, опахала из многоцветных перьев... Мастерская имела нарядный вид. Хотя на ее середине возвышался мольберт и все вокруг мольберта указывало на только что прерванную работу — прежде всего в глаза бросалась подчеркнутая декоративность обстановки.
Ракитин заметил удивление Сергея:
— В далекие годы, еще до революции, мне довелось совершить экзотическую поездку. Дамаск, Иерусалим, Мекка. Затем, через Красное море — в Африку... Вот эту раковину мне преподнес царек одного из негритянских племен. Прислушайтесь — в ней все еще рокочет далекий прибой Аденского залива!
Сергей приложил ухо к перламутровой расщелине и действительно услыхал шум, похожий на рокот волны.
— Это было давно, — вздохнул Ракитин. — То время позади. И время другое пришло, и мы теперь другие... А раковина — она продолжает звучать. Собственно, такой же отдаленный шум сохраняется и в человеке. Только мы иначе его называем — памятью. И сохраняем во имя памяти знаки того, что уже прожито, пережито. Впрочем (ласковый взгляд снова остановился на Сергее)... Впрочем, в вашем возрасте трудно понять, какую горькую и сладостную власть имеет память над человеком.
— Да, мне не приходилось этого испытывать, — признался Сергей. — Но если, как вы говорите, память имеет такую власть... Не становится ли она...
— Грузом, который сковывает ноги?
— Примерно так.
— К великому своему счастью, человек обладает противоядием, — ответил Ракитин. — Не только память ему дана, но и умение переключаться, ассимилироваться... Вспоминаю, после африканской поездки я попал в Париж. Каскады огней, блеск бульваров, безудержное веселье в кабачках Монмартра. Как-то, в самом разгаре веселья, мне вдруг припомнился пустынный берег, пальма над золотистым песком. Только раз, каких-нибудь полчаса провел я на том берегу. Отдыхал под этой пальмой и думал: «Человек подобен пылинке. Первый же порыв ветра может его унести в неведомую даль!» Тогда я завидовал пальме, неподвижности, лежавшей вокруг... А в Париже, в тот канканный вечер, я себе возразил: нет, человек счастливее. Пальма так и простоит всю свою жизнь, прикованная корнями к полоске прибрежного песка, а человеку... человеку дано и отчаливать, и причаливать, и менять берега, и всюду находить свой новый дом, и всюду...
— Корни пускать? — подсказал Сергей.
Ракитин (не уловил ли он чуть заметной насмешливости?) кинул быстрый взгляд и рассмеялся, обнажив маленькие, острые зубы:
— Боюсь, что это вам неинтересно. Молодость — и это так понятно — живет другим. Садитесь же, Сергей Андреевич!
Усадив Сергея на диван, достал из шкафчика хрустальный графин, рюмки, вазу с фруктами. И наполнил рюмки:
— Надеюсь, не откажетесь? Коньяк исключительного, коллекционного букета... За предстоящую нашу работу!
Сергей глотнул и чуть не закашлялся: коньяк был обжигающей крепости.
— Ну как? — провел Ракитин языком между губами. — Не правда ли, напиток богов?.. Я не сторонник винных излишеств, но иногда, в часы напряженной работы, один-другой глоток способен подстегнуть.
В откровенности, с какой Ракитин рассказывал о себе, сквозило и стремление сделать знакомство более интимным, и желание показать себя душевно расположенным к гостю. Казалось, каждым жестом и каждой фразой Иван Никанорович старался убедить: «Видишь, как приятно иметь меня в друзьях!»
Однако именно эта настойчивая ласковость начинала мешать Сергею. Он не имел времени разобраться в своих ощущениях, но все сильнее чувствовал какую-то раздражающую чрезмерность. И попробовал избавиться от нее:
— Мне не терпится, Иван Никанорович, увидеть эскизы.
— Сейчас, — кивнул Ракитин. — С моей стороны можете не опасаться задержки. Я не принадлежу к тем капризным натурам, которые ждут, когда снизойдет вдохновение. Наоборот, умею держать его в крепкой узде. И не считаю, что нужно отличать художника от делового человека. Договорные сроки, материальная сторона — это все равноправно входит в творческую работу.