Веденин сам отворил:
— Добро пожаловать!
Улыбаясь, придвинул кресло, сел напротив, начался разговор. Но уже через несколько минут Александра поймала себя на ощущении не то разочарования, не то досады.
Она ожидала увидеть другого Веденина. Не внешне. Внешне представляла его именно таким. Однако могла ли она предполагать, что Веденин окажется суховато-замкнутым, внутренне отсутствующим.
И разговор казался ей таким же. Он развивался гладко, но был случайным, лишенным сердцевины.
— А где же Никодим Николаевич? — спросил Веденин.
Александра ответила, что брат принимал участие в дневной экскурсии, а затем отправился домой (про себя же подумала, что и этот вопрос Веденин задал лишь затем, чтобы как-нибудь заполнить возникшую паузу).
Возможно, так бы и расстались, не встретившись по-настоящему (Александра уже взглянула украдкой на часы). Но в это мгновение Веденин упустил нить разговора. И в это кратчайшее мгновение Александра поняла — нет ни сухости, ни холодной замкнутости. Она увидела взволнованное лицо.
Веденин попытался начать новую фразу, но Александра перебила:
— Я вам мешаю, Константин Петрович? Скажите откровенно.
Он растерянно замолк и вдруг увидел очень мягкие и вместе с тем проницательные глаза. Больше не было собеседницы, с которой надлежит поддерживать учтивый разговор.
— Простите, Александра Николаевна. Хотел иначе встретиться. Но сейчас...
— Что-нибудь произошло?
— Произошло? — усмехнулся Веденин. — Нет, все попрежнему, если не считать, что пришла вечерняя почта...
Обернувшись к столу, он кинул взгляд на распечатанное письмо. Снова повернулся к Александре, встретился с ней глазами. И, решительно встав, протянул письмо:
— Вот что мне пишет товарищ. Читайте!
Александра читала письмо:
«Дорогой Константин! Дорогой, старинный мой друг! До последней минуты я поджидал тебя у вагона. Но поезд тронулся, встреча не состоялась, и тогда я подумал: так лучше. Сам должен во всем разобраться, все понять!.. Мне и сейчас, Костя, очень трудно. И все же не хочу выслушивать соболезнования тех, кто рад был бы изобразить меня жертвой, втянуть в свой озлобленный лагерь...»
Читая эти строки, Александра не могла уяснить, чем взволновали они Веденина. Вопросительно взглянула, но он повторил:
— Читайте! Дальше читайте!
«Не сердись, что за все это время ни разу тебе не писал. Да и это письмо лишь заявка. Настоящее письмо впереди. Но сегодня мне захотелось послать тебе хоть эти несколько слов. Встретив Бугрова, узнав, что он собирается в Ленинград, а значит, увидит и тебя и твою работу для выставки, я позавидовал ему. Может быть, втайне позавидовал и тебе, не знающему той тяжести, которую испытывает сейчас любящий тебя Андрей Симахин».
Александра дочитывала последнюю строчку, когда Веденин воскликнул:
— Если бы это было так!
— Но ведь вы, Константин Петрович, работаете над новой картиной? Брат говорил мне...
— Нет, не работаю. Сначала прекратил работу над одной картиной. Потом взялся за другую, закончил ее в эскизе... А вот вчера...
Веденин остановился, но лишь для того, чтобы перевести дыхание. И дальше продолжал так же отрывисто, торопливо:
— Дело не в том, что приедет Бугров. Председатель выставочного комитета имеет право узнать, как идет работа. Но я попрежнему все еще нуждаюсь в ясности!
— Что же мешает найти эту ясность? — тихо спросила Александра.
— Что мешает?.. Вчера я закончил эскиз. Работал над ним убежденно, радостно. Но показал одному человеку... (Не Рогову ли? — подумала Александра.) Этот человек дал беспощадную, опровергающую оценку!
Веденин оборвал свои слова. Отошел от Александры и сдержанно сказал:
— Извините. Мне не следовало занимать вас своими делами. Они не настолько интересны, чтобы при первой же встрече...
Но Александра покачала головой:
— Разве первая встреча должна состоять из общих, ничего не значащих фраз?
И неожиданно для себя самой попросила:
— Покажите эскиз.
Веденин шагнул к ней и остановился в нерешительности. Он видел эту женщину в первый раз. Полчаса назад встретился с ней впервые. Но ее глаза были такими живыми, проницательными... Веденин поднял Александру с кресла, подвел к мольберту:
— Смотрите!.. Я хотел написать картину о советском человеке. О человеке, который приходит на землю, чтобы преобразить ее в свободное свое обиталище!
Александра смотрела на эскиз. Он был ярок, в красках его читалось горячее чувство, даже большее — страстная жажда утверждения мысли. Александра не могла не видеть живописного мастерства. Но чем больше вглядывалась, тем сильнее ощущала и другое: какую-то неосязаемость, отвлеченность.