— Прошу забыть, что вы в мастерской художника, что перед вами всего лишь эскиз, — сказал Веденин. — Не опасайтесь говорить чистосердечно.
— Я настолько не искушена в вопросах живописи... — неуверенно начала Александра.
— Не играет роли!.. Что можете сказать?
— Я скажу... (Александра сделала усилие, чтобы найти слова, которые наиболее точно выразили бы ее мысль.) Я бы сказала, что художник пытается осуществить неосуществимое.
— Неосуществимое?.. Продолжайте!
— Да, неосуществимое. Разве можно выразить жизнь, минуя жизнь?.. Простите, Константин Петрович, но у меня впечатление, что вы изобразили не самую жизнь.
— Не жизнь? Но что же тогда?
— Нет, не жизнь. Лишь мысль о жизни.
Веденин нахмурился, сгорбил плечи. Затем спросил (так резко, точно допрашивал):
— Другими словами, эскиз напоминает вам отвлеченную формулу?
— Пожалуй, так.
— И вы считаете, что эта формула еще нуждается в жизненном воплощении?
— Да, конечно! — сказала Александра и с облегчением подумала, что Веденин сам уже достиг той ясности, которой ему недоставало, и теперь лишь хочет проверить себя.
Но он покачал головой:
— Вы во многом повторили то, что я услышал вчера. Разные слова, но тот же смысл. И все же я продолжаю спрашивать себя — так ли это в действительности. Не в том ли дело, что от меня ждут более простого, легкого, доступного?
В этих словах Александра различила и боль и упорство. Но не смогла, не захотела покривить душой:
— Вы неправы, Константин Петрович! Я могу ошибаться в вопросах живописи, но не в этом... О какой вы говорите легкости? Наоборот, минуя жизнь — сложную, трудную, полную борьбы, — вы облегчили, обесценили свою задачу!
Веденин смотрел на пожилую женщину и в эти минуты видел ее другой. Вдруг иссякли и теплота и мягкость, голос звучал строго, почти сурово:
— Вы ограничили, вы обеднили себя!
И, как бывает в напряженные мгновения, Александра увидела жизнь: жизнь открылась перед ней вереницей неразрывных явлений.
Увидела мать, прикрывающую собой картину, как живого сына, и людей, которым картина сказала сильные слова, и Васю — сына — среди этих людей, и Рогова, продолжающего дорогу брата, и его товарищей — тех, кто с ним рядом строит новые города, и эти города, и необозримые просторы, через которые мчался поезд из Крутоярска... Увидела и школьников — такими, какими слушали они Рогова, а ветер, набегавший на Пулковские высоты, трепал им волосы...
— Я люблю жизнь, — призналась Александра. — Вот вы, Константин Петрович, изобразили какую-то цветисто-сказочную землю, какую-то богатырскую фигуру на фоне этой земли... Мне, признаться, дороже обыкновенная, простая наша земля. Мне дороги ее леса и перелески, весенние луга, желтые листопады, осенние дождики, снежная пороша... Городок, в котором я живу, сильно разросся за эти годы. Все же он во много раз меньше Крутоярска. Улицы деревянные, фонари расставлены редко... Но как хорошо, возвращаясь морозным вечером из школы, поровняться с фонарем и встретить человека, тоже закончившего свой рабочий день... Простого, рядового человека!
Александра взглянула на Веденина, и ей показалось, что он все еще упорствует.
— Константин Петрович! Ведь вы написали «На пороге жизни!»
И добавила, точно призывая на помощь сотоварища:
— Михаил Степанович Рогов тоже участвовал в Нашей сегодняшней экскурсии.
— Михаил Степанович? — с неожиданной живостью переспросил Веденин. Что-то еще хотел сказать, но дверь в мастерскую раскрылась, вошла Зоя:
— Отец, ты здесь? Почему сидишь в потемках? (Ни Веденин, ни Александра не заметили, как начало смеркаться.)
Повернув выключатель, Зоя увидела рядом с отцом пожилую женщину.
— Здравствуйте, Зоя, — сказала женщина. — Меня зовут Александрой Николаевной. Брат часто писал мне о вас.
— Александра Николаевна? Здравствуйте!
Веденин спросил:
— Я не ждал тебя... Когда же приехала?
Зоя должна была бы ответить, что уже несколько часов находится в городе. Но тогда пришлось бы объяснять и зачем приехала и как провела это время... Звонок в прихожей прозвучал очень кстати.
— Я отворю, — сказала Зоя и быстро вышла.
Отворила и чуть не захлопнула тут же дверь, увидев Сергея.
— Ты?..
Словно в оправдание, он протянул какой-то пакет.
— Что это?
— Варенье.
— Варенье?
— Ну да. Любимое. Крыжовник. До сих пор не успел. По две репетиции за день.
— Входи, — сурово сказала Зоя и отобрала варенье. —Я к тебе заходила днем. Тебя не было дома.