Сморщив лоб, она старалась припомнить все, что должна, что решила сказать Сергею. Но прежде чем вспомнила, он схватил ее за руки:
— Зоя! Я не могу так больше!
— Тише!.. Уходи!..
— Пойми, я больше так не могу!
— Уходи! (Он не тронулся с места.) Завтра приеду к тебе на репетицию. Завтра когда репетиция?
— В шесть вечера. Первый раз будем репетировать в парке.
— Хорошо. К шести я приеду в парк.
Закрыла за Сергеем дверь. Прислушалась — шагов на лестнице не было слышно, и Зое показалось, что Сергей продолжает стоять на площадке, что даже сквозь запертые двери доносится частый стук его сердца.
Рядом с вешалкой висело зеркало. Зоя посмотрела в него и как будто увидела не свое отражение, а чье-то другое — счастливое и встревоженное лицо.
Она все еще стояла перед зеркалом, когда сверху, с порога мастерской, донесся голос отца:
— Нет, Александра Николаевна, я не в обиде. Теперь и вы убедились: мне не в чем завидовать. Мне тоже трудно, очень трудно. Но руки опускать не собираюсь... Дальше буду искать! Жить и искать! Работать и искать!
Ночью, когда замирает уличный шум, становятся отчетливыми тонкие вокзальные гудки. Далеко разносясь в ночном безмолвии, они напоминают о больших пространствах, о начинающихся путешествиях, о быстроте движения... Перекликаются паровозы на привокзальных путях, и кажется, что еще один последний гудок — и весь город двинется в путь... Ночью город принадлежит вокзалам.
Зоя стояла у окна. Она прислушивалась к зовущим гудкам и думала: каким же был этот, только что закончившийся день?
Прямо с поезда отправилась к Сергею. Не застав его, решила навестить Наташу. Обычно подруги болтали безумолку, спешили обменяться всеми новостями. На этот раз Зоя молчала, равнодушно слушала подругу. Вскоре ушла.
Теперь, по порядку, следовало бы вспомнить приход домой, неожиданное появление Сергея. Но об этом предпочла не вспоминать.
Продолжали доноситься гудки, и Зоя спросила себя: «Ну, а завтрашний день? Каким он должен быть? Каким он будет?»
Выглянув из окна, увидела дворника (давно была с ним знакома, еще девочкой помогала ему убирать снег). Позвала:
— Дядя Петя!.. Я с дачи сегодня приехала, дядя Петя!
— Ну и хорошо. Устала, значит, с дороги. Спать, значит, надо.
— А мне не хочется. Ни капельки не хочется.
— И чего вам, граждане, не спится? — ворчливо сказал дворник. — Гляжу — и у папаши твоего в окнах свет!
...Веденин тоже не спал. И тоже спрашивал себя: какой же день остался позади?..
Постучала Зоя:
— Можно, отец, с тобой посидеть?.. Я не с пустыми руками. Смотри, любимое твое варенье.
— Спасибо! — попробовал улыбнуться Веденин. — Кстати, я еще ни о чем не успел расспросить тебя. Что нового у вас на даче? Как мама?
— Попрежнему ждет твоих писем, — укоризненно сказала Зоя. — А ты попрежнему не пишешь. И приехать не хочешь. И мы ничего о тебе не знаем... Разве так можно, отец? Или забыл, что мы с тобой решили дружить? И обо всем откровенно говорить друг другу?
— Нет, не забыл. А ты... Ты тоже не забыла?
— Я?.. Что ты хочешь сказать?
— Мне вспомнился занятный случай, — ответил Веденин. — Когда ты в прошлый раз уехала на дачу, мы вышли с Петром Аркадьевичем погулять. И вот на площади Жертв революции... Это было под вечер, ты была уже на даче... Мы вдруг увидели девушку, поразительно похожую на тебя. Бывает же такое сходство!
Зоя так вспыхнула, что Веденину стало ее жаль. Он уже хотел великодушно переменить разговор, но неожиданно Зоя всхлипнула и уткнулась головой ему в колени.
— Что с тобой, дочка? Ты о чем?
Мотнув головой, она заплакала еще громче.
— Ну, не надо, не надо! Ну, что с тобой?
Глухие рыдания послышались в ответ. Веденин гладил дочь по вздрагивающей спине и почему-то повторял про себя: — Цыпленок!.. Цыпленок!..
Наконец подняла голову. Глаза покраснели, нос распух, и даже губы еще раз прерывисто всхлипнула:
— Мне тоже трудно сейчас, отец!
— Тоже?
— Ну да! Я слышала, как ты, прощаясь, сказал Александре Николаевне, что тебе трудно. А мне... Просто не знаю, как дальше жить!
Сейчас она не знала даже, почему разрыдалась. Во всяком случае, не из-за того, что отец уличил в неправде. На Веденина смотрело залитое слезами лицо обиженной девочки, но взрослая складка пролегла между бровей. Затем, нахмурившись, Зоя резко откинула со лба прядь волос.
— Мне даже стыдно перед мамой. Это время я была такая сердитая. Но я не могла иначе. Мне нужно было все обдумать... Господи! До чего же я глупо рассуждала! Помнишь, жаловалась еще, что глаза разбегаются, что до сих пор не нашла главную свою дорогу...