— Почему ты вчера захотела, чтобы я ушел?
Она промолчала.
— Давай, Зоя, посидим.
— А Ольга с Семеном?
— Минуту посидим. Они подождут у выхода.
Сели. Сергей сейчас же обнял Зою, хотел поцеловать.
— Как ты торопишься, — возмутилась она. — Боишься, увидят?
Он продолжал ее обнимать.
— Перестань!
Оттолкнула, ушла вперед. Ольгу и Семена догнала у самого моста. Вскоре подошел и Сергей: вид у него был не столько смущенный, сколько озадаченный.
Наступал тихий вечер. Воздух был таким недвижимым, что даже флаги на мосту не шевелились. Сразу за мостом начался шум трамвайного кольца.
— Наш трамвай! — крикнула Ольга. — Едем к нам. Посмотришь, Зоюшка, наше общежитие.
— В другой раз. Сегодня не могу.
Но Ольга и Семен, не слушая возражений, втолкнули ее в вагон.
— Поругались? — тихо спросила Ольга.
— С чего ты взяла?..
Однако когда Сергей сел рядом, Зоя отодвинулась, а потом поменялась с Ольгой местами.
Нина Павловна отправилась в город на следующий день после отъезда Зои.
Сразу за станцией к поезду подбежали сосны. Между ними промелькнули домики дачного поселка, палатки пионерского лагеря, изгиб реки, усеянный купающейся детворой... А затем пошли лесные опушки и просеки, бурые торфяные выемки, заросли кустарника, поля...
До самого города Нина Павловна вела разговор с мужем, вернее — долгий монолог, в котором изредка делала паузы, как бы для ответных слов Константина Петровича.
— Вот уже больше месяца, Костя, как мы не виделись. Сердишься, что я приехала, оторвала от работы?.. Не сердись. Нам нужно поговорить. Знаешь, почему я решила теперь приехать? Вчера, перед своим отъездом, Зоя крикнула: «Пожалуйста, мама, ни о чем не расспрашивай!» Я поняла, что это означает: «Не вмешивайся в мои дела!» Но ведь и ты и я — мы отвечаем за дочь. Как бы ты ни был занят — ты не должен забывать о семье!
Может быть, скажешь, что Зоя уже взрослая, что нам ничего не остается, как отойти в сторону?.. Нет, Костя! Какая же она взрослая? Ничего еще в ней не отстоялось, она ведь делает в жизни самые первые шаги... Как же нам отойти в сторону?..
Ты спросишь, что произошло? Почему я встревожена?.. Зоя всегда была со мной откровенной. Не только в детстве, не только в школьные годы. Недавно еще спешила поделиться всеми своими самыми мелкими студенческими делами. А теперь молчит, на вопросы не отвечает, никого не хочет видеть...
Что же это? Любовь?.. Но разве она такая — первая любовь?.. Она приходит как счастье, как радость. Приходит избытком сил, потребностью всех видеть вокруг такими же счастливыми... А Зоя, напротив, все время в угнетенном состоянии. Подавленная она, раздраженная... Разве ты, отец, не должен присмотреться к тому, что происходит с дочерью?
Нина Павловна продолжала этот разговор до самого города (за окном вагона уже мелькали пригородные улицы, первые трамваи, щиты с городскими афишами).
И все-таки это еще не был полный разговор. Лишь на последнем перегоне, за несколько минут до приезда, Нина Павловна принудила себя все, до конца сказать мужу.
— Мы прожили, Костя, долгую общую жизнь. Разное в ней бывало — и светлые дни и трудное время... Но мы всегда были вдвоем. Я всегда, во всем верила тебе... Я верила в тебя. Старалась ничем не мешать твоей работе. Работа твоя для меня всегда была на первом месте...
Я и на этот раз старалась себя убедить, что твое уединение вызвано лишь трудностями новой работы. Старалась себя убедить... Но вот прошел месяц, и я перечитываю твои письма. Даже не письма — всего две открытки. Ты написал их сухо, торопливо, только так — чтобы не было оснований упрекать тебя в молчании. Но это не только молчание. В твоих открытках тот же окрик: «Не вмешивайся в мои дела!» А я не могу, не хочу так! Мы должны, Костя, обо всем поговорить — о дочери, о тебе... И обо мне!
Выйдя с вокзала, Нина Павловна остановилась. Вокруг кружилась сутолока, такая непривычная после дачной тишины. Продолжая стоять, Нина Павловна снова вспомнила то далекое время, когда приехала сюда впервые и так же, пугливой провинциалкой, остановилась на площади... Но тогда рядом был муж.
Однако воспоминание это мешало тому, ради чего Нина Павловна приехала. Отогнала воспоминание, решительно двинулась вперед. А затем подумала:
«Не зайти ли сперва к Никодиму Николаевичу? Вероятно, он уже дома... Мне легче будет начать разговор с Константином Петровичем, зная, в каком он сейчас состоянии».
Никодима Николаевича дома не оказалось. Из его комнаты вышла пожилая женщина, зябко кутающаяся в платок.