…Холодные плиты пола — похоже на морг. Из-под белой простыни пристально и мертво глядит женщина. По простыне сползает гадюка. Зеленовато-голубые тона. «Зеленоглазая» — не типичная картина для Стеблина. У женщины лицо его бывшей жены…
— После развода у меня словно отросли крылья, — говорил он.
Да, похоже, художник Стеблин начинается с этого момента — когда ему было 33 (именно). Отсюда и до самой смерти он писал картины — много и исступленно.
— Картины хлынули сразу, будто кто-то убрал плотину, отгораживающую меня от них. Перед глазами шла как бы кинолента, где каждый кадр — законченная вещь. Я писал жадно, ненасытно, взахлеб, но то, что успел — капля в море, сотая часть того, что видел.
Но он страдал — я знаю. И ревновал жену, и по дочке скучал смертельно. Ее портрет всегда висел в его комнате в золотистой раме — как самое удачное произведение художника.
После развода переехал в Красноярск, где открывалось гораздо больше возможностей.
— Я зацепился за этот город, себя в нем нашел. Тут произошло второе мое рождение.
Нашлись люди, разглядевшие его дар и, что более важно, имевшие возможность его продвигать. Он органично вписался в довольно узкий круг тамошней богемы — художники, актеры, писатели, барды, журналисты. Конечно, это была неформальная страта творческой элиты — официально живописцем он не считался. Но пошли выставки — сначала коллективные, потом персональные, даже в Москве. Публикации, поклонники и поклонницы, известность — пока на региональном уровне. А потом в голове проросла опухоль…
Извне
Художник и болезнь — тема глубокая и страшная, не хочется тут много рассуждать об этом. Я не знаю, какими художниками были бы Ван Гог или Врубель без своей душевной болезни. Или Стеблин — без своей опухоли, которая до поры до времени пряталась в голове… Все равно писали бы прекрасные картины, и этого достаточно. Но в этом мире физическое и духовное неразделимы. И кто знает, какие «астральные каналы» открывает повреждение мозга…
— Влияние высших сил я почувствовал рано, — говорил Сергей. — Вернее сказать, чувствовал всегда.
Мистика сопровождала его еще до рождения. Он рассказывал про чудесное спасение его дедушки и бабушки, которые во время оккупации Украины ждали в сарае расстрела. Их спас некто в форме советского офицера — в битком набитом немцами селе… Просто открыл двери сарая и приказал уходить. Потом спаситель исчез неизвестно куда.
Сибирь — тоже волшебное место, сильно повлиявшее на его творчество (кто знает грандиозность тамошней природы, легко ощутит ее в стеблинских работах). Говорил, что в юности «по глупости» оскорбил в Иркутске бурятское божество Бурхана и тот его наказал — Сергей разбился на мотоцикле и всю жизнь мучился с больным коленом. В конце 80-х — начале 90-х страну накрыло плотное одеяло мистицизма, и Стеблин не был исключением. Вступил в уфологическое общество (сокрушался, что, несмотря на это, никогда сам не видел НЛО), полагал, что картины приходят к нему через те самые астральные каналы.
Сначала его творчество действительно больше было «психографией» — когда человек творит автоматически, словно бы получая подсказку из неких потусторонних областей. Подсознательная, эзотерическая живопись.
— Я иногда чувствую себя, будто со стороны, совершенно непричастным к своим картинам — они возникают в мозгу, я переношу их в реальность, и они становятся частичкой мироздания. А я — лишь передатчик…
Но между картинами сотен других «психографов» и стеблинскими разница глубочайшая и очевидная. Как между произведениями бездарей и гения. Однако феномен, без сомнения, существует и имеет отношение к духовному миру. Духовная насыщенность его картин ощущается почти физически. Его работы словно бы форматируют зрителя, сами внушая, как ему их воспринимать. Моя пятилетняя дочка, впервые увидев одну стеблинскую картину — как и все, загадочную и полуабстрактную, радостно закричала: «Двери!» А картина так и называется, только изображает двери в мир иной… В древнеиндийском искусстве это называлось «раса» — невидимая аура вокруг произведения искусства, воздействующая на человека.
«Мы — дети, смотрящие во вселенную Стеблина через окошки величиной с картинную раму, а он Сталкер, проводящий экскурсию перед началом пути», — определила это чувство журналистка Елена Киселева.
Были и более явственные проявления некой силы: в залах с его картинами постоянно сам собой отключался свет, отказывали диктофоны журналистов, непонятно от чего включалась сигнализация. Но Сергей еще в пору нашего знакомства стал отходить от оккультизма. Вспоминая о нескольких случаях своего контакта с «космическими сущностями», говорил: «Это бесы». Постепенно оставил и свою «психографию», стал ясно понимать, что он делает в живописи и как это надо делать. Клал мазки туда, куда нужно, без «подсказок извне». И писал уже не с такой бешеной скоростью — раньше ему, чтобы закончить полотно, иногда хватало несколько часов. Но теперь трудился без лихорадочной спешки, вдумчиво, днями и неделями.