«Актера из него не выйдет, но что-то выйдет обязательно!» — резюмировал один из него преподавателей, народный артист СССР Леонид Леонидов.
Как позже выяснилось, он был совершенно прав — «что-то» действительно вышло. Только вот что именно — с этим Галич сам долгое время, похоже, не мог разобраться. Он стал весьма преуспевающим советским драматургом и киносценаристом, и «диссидентства» в его произведениях было не больше, чем у прочих издаваемых советских авторов. Его фильмы и спектакли собирают полные залы и берут престижные премии. Галич даже был награжден грамотой КГБ СССР — за сценарий фильма «Государственный преступник»…
Его образ жизни тоже соответствовал образу представителя советской творческой богемы, причем, богемы официально одобренной. Носил дефицитную импортную одежду, покупал антиквариат и фарфор, был непременным участником творческих московских междусобойчиков. Бонвиван и светский лев (сам себя называл «пижоном»), страшный бабник — увлечение, мало беспокоящее его вторую жену Ангелину, полагавшую, что поэт так и должен себя вести.
Но под великолепным (для того времени и места) фасадом явно скрывалась творческая неудовлетворенность и черная тоска, забиваемая водкой, а поговаривали, что и морфием.
«Политическое и нравственное невежество нашей молодости стало теперь откровенной подлостью», — писал он много позже, но понял, возможно, именно тогда.
Первым звоночком стала еврейская тема — к ней Александр Аркадьевич Гинзбург (Галич — псевдоним-анаграмма, составленная из первых букв полного имени) пришел довольно рано, сразу после войны. На генеральной репетиции спектакля по пьесе Галича «Матросская тишина» в театре-студии МХАТа, будущем «Современнике», некая чиновница из Минкульта стала критиковать его за выпячивание роли евреев в войне. На что Галич бросил ей: «Дура!» и выбежал из зала. Кстати, то, что ему до поры сходили с рук подобные выходки, говорит о некоем серьезном покровительстве сверху.
Справедливости ради, за то же самое «выпячивание» Галич был критикуем и со стороны противоположной.
«Ни одного еврея преуспевающего, незатесненного, с хорошего поста, из НИИ, из редакции или из торговой сети — у него не промелькнуло. Еврей всегда: или унижен, страдает, или сидит и гибнет в лагере… А поелику среди преуспевающих и доящих в свою пользу режим — евреев будто бы уже ни одного, но одни русские, то и сатира Галича, бессознательно или сознательно, обрушивалась на русских», — писал позже Александр Солженицын.
От еврейской темы, в СССР весьма подозрительной, Галич перешел к вовсе уж табуированным — Сталин и ГУЛАГ. Тогда же стал уже профессионально сочинять и исполнять песни (раньше это было лишь увлечением, а тексты его были довольно невинны). Позже принял крещение в православии — конечно же, от популярного в творческих московских кругах отца Александра Меня.
«Я как-то спросил у Галича: «Откуда (из „ничего“ — подразумевалось) у вас такое поперло? — вспоминал Андрей Синявский. — И он сказал, сам удивляясь: „Да вот неожиданно как-то так, сам не знаю“».
Тогда и родился «тот самый» Галич — пророк и икона диссидентства. В отличие от создававших вместе с ним жанр бардовской песни Высоцкого и Окуджавы, он и не пытался вуалировать «антисоветскую» подоплеку своих текстов. Это производило на слушателей эффект мгновенного погружения в ледяную прорубь — ужас и восторг. При этом он продолжал писать идеологические правильные сценарии, чем порой навлекал на себя обвинения в двуличии.
Вскоре он был замечен на Западе. 1969 году эмигрантское издательство «Посев» опубликовало первую книгу его песен. По поводу этого издания гневная реакция последовала, кстати, от актера Зиновия Гердта:
«У него на Западе вышла книжка, где в аннотации написано, что он был на фронте и сидел в лагере. А он НЕ БЫЛ на фронте и в лагере он НЕ СИДЕЛ! И он не опроверг эту ложь».
Возможно, Зиновий Ефимович был не совсем справедлив. Как бы Галич чисто технически мог опровергнуть эту вышедшую за кордоном «дезу»?.. Он действительно не попал на фронт — был комиссован из-за порока сердца. И не сидел, конечно. Но его «лагерные» тексты настолько пронзительны, проникнуты такой искренней болью, что немудрено решить, что поэт пишет о пережитом. Про Высоцкого вот тоже многие думали, что он и сидел, и воевал…