Как бы то ни было, Галич, похоже, вовсе не ощущал себя борцом с режимом, «подпольщиком», как тот же Солженицын. Может быть, даже надеялся так и существовать в двух ипостасях — официозной и диссидентской. Но в СССР такие фокусы не проходили. Его концерты стали отменять, спектакли по его пьесам запрещать, фильмы по его сценариям снимать с экрана. Из творческих союзов его, разумеется, тоже исключили, что, помимо прочего, означало резкое снижение качества жизни.
Выход был традиционным и многими до него уже опробованным — эмиграция. Что Галич и проделал в 1974-м, то ли через Норвегию, то ли еще более банально — через израильскую визу. Сведения об этом разнятся. Одно понятно — насильно выслан из страны, как, опять же, Солженицын, он не был.
Но в эмиграции Галич прожил всего три года. Последним его пристанищем стал — весьма символично — Париж. Он погиб от удара электрическим током, пытаясь самостоятельно подключить только что купленную навороченную стереосистему «Грюндиг» — сияющую мечту советских людей. Оставляя гнилую конспирологию о «руке КГБ», это тоже можно было бы счесть символичным — нелепо погиб в стремлении к потребительскому раю. Или более поэтично — убит своей возлюбленной Музыкой. Но какая, в конце концов, разница?..
Он все равно был обречен стать мучеником и иконой, и пребывает в этом статусе до сих пор. По-прежнему сражаются с «тоталитарной империей зла» диссиденты, за полвека словно бы и не изменившиеся, хотя сама жизнь безвозвратно изменилась и вызовы ее стали совсем иными.
История повторяется, но уже в ином виде. Вот стоит в Питере в одиночном пикете Григорий Александрович Михнов-Войтенко, «епископ» раскольничьей «Апостольской православной церкви», ненавидит российскую власть и «слившуюся» с ней РПЦ. И почитает своего отца — Александра Аркадьевича Галича. Только таких же песен не сочиняет. То есть, для той самой власти остается фигурой совершенно безвредной.
Времена Владимира Высоцкого
Смерть его стала не менее значимой, чем жизнь. Был жаркий июль в большом сибирском городе. Была давящая гнусность позднего застоя. Мне было 17 лет, и жить было тошно. Кто-то из знакомых сказал: «Высоцкий умер». Сияющий летний день стал темен.
Это граничило с мистикой — при полном отсутствии информации в прессе, о смерти этой в одночасье узнала вся страна. Да, конечно, о ней сразу сообщили «вражеские голоса», но я их тогда не слушал, да и в моем окружении тоже мало кто.
Было ощущение, что окружающая действительность вдруг прорвалась и из черной этой дыры дохнуло могильным холодом. Мне кажется, это почувствовали тогда все — даже те, кто не в состоянии был оценить все значение утраты.
Обремененный печалью, я вернулся домой и написал неуклюжее юношеское стихотворение, начинавшееся со строчки:
«Я рад, что жил во времена Владимира Высоцкого».
Тогда я сам не понимал, насколько был прав. Это были плохие стихи, но от этой строки я не откажусь никогда.
Течение времени создается событиями, но события создаются людьми. Тогда, в эти последние годы казавшейся нерушимой и бессмертной, аки Кащей, советской империи, в стране было слишком мало людей, способных и готовых создавать события. Поэтому время тащилось медленно, «словно бы плавится воск», как пел позже Борис Гребенщиков. И все казалось бессмысленным. До тех пор, пока кто-нибудь не совершал ПОСТУПОК, разрывавший тоскливую ткань существования и продвигавший время вперед.
Именно так я и многие другие воспринимали тогда хриплый голос, певший невероятно, неправдоподобно живые слова. Он звучал с виниловых пластинок-миньонов, из динамиков радио, изредка — с телеэкрана, а все больше — с магнитофонных катушек. Звучал слишком редко, но достаточно для того, чтобы знать: где-то здесь есть Человек.
И когда его не стало, обрушилась тьма.
Но ненадолго: так же неправдоподобно быстро страну облетели машинописные страницы со стихами на смерть Высоцкого. Это было первым самиздатом, с которым я познакомился и понял, что здесь есть и другие люди, думающие и чувствующие, как я.
Это было чудесное открытие — думаю, не для одного меня. Поэтому я до сих пор считаю смерть и похороны Высоцкого точкой отсчета, с которой началось падение красного монстра.
Теперь я часто думаю — что было бы, останься он жив, если бы осознал, что путь его ведет в пропасть и затормозил бы с пьянкой и наркотой? Он вполне мог бы дожить до сего дня. Но как изменился бы сам и его творчество? Оброс бы в 90-х мафиозными связями, снимался в проходных бессмысленных лентах, а в нулевых был бы обласкан властью?.. Прочно прописался бы в нынешней позорной эстрадной тусовке и регулярно возникал в Новый год на чудовищном телепредставлении, развлекая поддатых и объевшихся сограждан какими-то текстами, похожими на трупы его прежних песен, да и сам напоминающий собственную мумию?.. Или ушел бы в жесткую оппозицию всему этому непотребству, и, как следствие, потерял экранное время и свободный доступ к публике, растворился бы в молчании, забылся, как многие его коллеги-ровесники, некогда бывшие кумирами публики?..