Надежды же Дефо на карьеру при дворе не оправдались. Так часто бывает с перебежчиками, которых использовали, но которых потом стыдятся. Вскоре его постигла и деловая катастрофа, заставляющая заподозрить, что от слишком осведомленного человека просто хотят избавиться. Он занялся производством кирпичей, заняв под этот проект крупные суммы, но неожиданно кредиторы стали требовать деньги обратно. Итог — 17 тысяч фунтов долга и банкротство. И никто из влиятельных покровителей, даже сам король, за него не заступился.
Впрочем, возможно, Вильгельм все же тайно посодействовал облегчению его участи. Во всяком случае, в долговую тюрьму Дефо тогда не посадили. Уже хорошо — на свободе он, по крайней мере, не дал погибнуть в нищете своей к тому времени уже многодетной семье. Но с этого момента его жизнь становится все более загадочной. Даже домашние часто не знали, где он и чем занимается, не имели понятия об источниках и сумме его доходов.
Впрочем, один источник известен точно. Лондонский издатель и на тот период друг Дефо Джон Дантон придумал то, что сейчас бы назвали «интерактивным изданием». Выпуск состоял из ответов на актуальные вопросы читателей: «Как мужья должны обращаться с женами?» «Можно ли королеву называть „мадам“?» «Восстанут ли чернокожие из мертвых в день Страшного суда?» и тому подобные. «Афинский Меркурий», как назвали это издание, сразу стал популярен в самых широких кругах. А писали туда лучшие британские перья, среди них — Джонатан Свифт.
Может быть, наши герои там и сталкивались лично, но вряд ли эти встречи были приятными.
Как-то Свифт заочно назвал Дефо необразованным, а также «тщеславным, сентенциозным и демагогическим плутом, который положительно невыносим». В ответ Дефо выразил мнение, что Свифт — «циничная, грубая личность, фурия, публичный ругатель, негодяй, носильщик, извозчик…»
Откуда растут ноги у этой неприязни — доподлинно неизвестно. Но в любом случае вряд ли между этими двумя, без преувеличения, гениями, могла возникнуть дружба.
Тому было много причин. На поверхности лежит политика, в те времена еще тесно сплетенная с религией. Дефо, подобно Свифту, тоже перешел от вигов к тори, однако испытывал симпатию к своей бывшей партии — как и к единоверцам-пуританам, хоть и подвергал сомнению многие догмы их учения. Для Свифта же и виги, и тори были одинаково неприятны, хотя он сотрудничал и с теми, и с другими.
Что же касается религии, перу Джонатана принадлежит памфлет «Рассуждение о неудобстве отмены христианства в Англии». Его смысл очевиден: для Свифта англиканство и было христианством. И по его мнению, если бы иноверцам — католикам ли, пуританам ли — разрешили свободно исповедовать их учения, Англия перестала бы быть христианской страной.
Дефо тоже писал памфлеты. Его текст «Простейший способ разделаться с раскольниками» притворно обличал пуритан, но на деле высмеивал их противников. Как видим, в религиозных вопросах наши герои стояли на диаметрально противоположных позициях. Дефо выступал за свободу совести, а Свифт полагал ее бесполезной и даже вредной.
Со словом оба они работали виртуозно — но тоже по-разному.
«Дефо — современник Ньютона, и если Ньютон определил законы физики, то Дефо установил законы писательства, прежде всего, разработал технику, по его собственным словам, правдоподобного вранья», — писал советский литературовед Дмитрий Урнов.
Даниэль одним из первых тружеников пера стал уделять самое пристальное внимание мелким деталям, создавая безупречно реалистическую картину. А вот сколько правды в его публицистике и прозе — установить сложно. Его знания были энциклопедичны, но велик был и жизненный опыт. И невозможно понять, был ли он сам, скажем в Сибири, куда послал своего Робинзона, или просто внимательно читал отчеты путешественников.
В отличие от него, Свифт не выдавал свой вымысел за чистую монету. Однако при этом его фантастические миры подчинены строжайшему математическому расчету. Например, в мире лилипутов длина и ширина всех предметов и живых существ ровно в двенадцать раз меньше, чем в нашем, а в мире великанов — во столько же раз больше.
Но главное, что характеризует творчество Джонатана Свифта — и публицистику, и прозу — неприязнь к человечеству.