Однако мне не хотелось бы создать впечатление, что я стремлюсь как-то опустить или принизить Грина и его творчество. Совсем нет: я считаю его одним из великих русских писателей XX века, а в юности просто его боготворил. Но он писал именно то, что писал.
Юкио Мисима — зачарованный смертью дьявол
Даже для парадоксального с точки зрения европейцев японского мышления Юкио Мисима выламывается из ряда писателей Страны восходящего солнца.
Не только современных ему, вроде его учителя Кавабаты Ясунари, отодвинувшего Мисиму от Нобелевки, но и давних, ещё не затронутых влиянием мировой литературы. Хотя, с другой стороны, в прозе Мисимы вся литературная традиция Ямато на месте: от красиво опадающей сакуры до смертоносного блеска меча. Упоённое любование эфемерным великолепием мира, и страстное желание великолепие это разрушить, отражённое в самом значительном романе Мисимы «Золотой храм».
Он записывал свой псевдоним иероглифами, которые можно прочитать ещё и как «Зачарованный смертью дьявол», и действительно был поистине одержим смертью. Этой темой наполнена вся японская культура, но в прозе Мисимы она особенно очевидна — наряду с чисто японским преклонением перед красотой жизни, природы, культуры…
С другой стороны, настрой его произведений вполне может быть сопоставим с классической русской литературой, пристально изучавшей состояния человеческой души и её соотношение с трансцендентной бесконечностью. Иногда Мисиму вообще хочется назвать «японским Достоевским», только это Достоевский не от христианства, а от дзен-буддизма. Со всеми вытекающими.
И его патриотизм, и жертвенность, и готовность положить жизнь на благо родины — всё это нам тоже знакомо по русской литературе. Но… чувствуется в нём и некоторая истеричность, нервозность. Может быть, вызваны они детскими комплексами неполноценности болезненного и хилого мальчика, рождённого в знатной самурайской семье (его дед, кстати, некоторое время был губернатором Сахалина, японцами именуемого Карафуто), мучительно пытающегося стать сильным мужчиной-воином. Отсюда, вероятно, и искажение сексуального влечения, что стало темой его первого нашумевшего романа «Исповедь маски».
Забравшись на самый Олимп современной японской литературы уже при жизни, он, как мне кажется, до конца не определился, кем является: великим писателем Японии или её верным самураем, гибнущим в безнадёжной битве. И ведь не надо забывать, что жил он в стране, потерпевшей страшное военное поражение и фактически оккупированной…
Всё разрешилось в 1970 году, во время устроенного им «путча», выглядевшего как художественный перформанс и, кажется, затеянного лишь затем, чтобы его лидер красиво совершил сеппуку — словно герой его новеллы «Патриотизм». Мне кажется, он умер счастливым: зная, что останется в памяти соотечественников как потерпевший поражение и героически погибший герой — любимый японский персонаж. А писатель в нём знал, что навсегда останется и в истории мировой литературы.
Беседы с Еленой Чудиновой
«Мы должны вспомнить, что мы — христиане»
Интервью с автором романа «Мечеть Парижской Богоматери»
…Все началось со стихийных выступлений мусульман. Арабская и африканская молодежь вышла на улицы европейских городов, громила, поджигала. Волна насилия захлестнула Европу, власти которой утратили способность жестко реагировать на беспорядки. Вскоре в большинстве стран Старого Света пришли к власти мусульманские правительства. Исповедание других религий, прежде всего, христианства, было запрещено, везде вступил в силу шариат. Не пожелавшие принять ислам были согнаны в гетто. Но большая часть европейцев предпочла интегрироваться в мусульманский мир. Только немногочисленные группы партизан оказывали сопротивление. На востоке Евроисламу противостояли православная Россия и католическая Польша, куда был перенесен папский престол после отречения последнего Римского понтифика. А в Европе церкви превращались в мечети, самой главной во Франции была Аль-Франкони, бывший собор Парижской Богоматери…