Понятно, что это, по большой счёту, сказочный герой. А потом и вовсе становится понятно, что своим достижения ГГ во многом обязан чужой магической воле, толкающей его на путь исполнения предназначения. Но всё-таки, на мой взгляд, имеется перебор — автор мог бы заставить своего героя побороться за свою «крутизну», даже потерпеть пару-тройку поражений. Без этого роман взросления не получается — а ведь автор явно нацеливался, в том числе, и на него.
Говоря о стиле и языке произведения, наверное, следует проявить снисходительность к автору, для которого русский язык, надо полагать не является родным. Однако конкурс предполагает равенство условий для участников. Приведу несколько встреченных перлов в надежде, что он будет внимательнее вычитывать текст и избавляться от подобных оборотов.
«Похоже, что Зергер загрыз своего оппонента насмерть и теперь кидается на покойника с ножом».
Речь о псе, но «кто на ком стоял» и кто на кого с чем кидался, тут разобрать очень трудно. А вот фразочка «оппонент волкодава» мне нравится…
«Встревоженный гул мужчин».
Ага, при неожиданном жутком ночном нападении инфернального монстра, разрывающего их товарищей на куски, они лишь встревоженно гудят…
«Я почувствовал, как все мои внутренние органы сжались».
Прямо все — включая кишки, селезёнку и простату?..
«На лбу поблескивает крохотный кружок лысины».
Человек, у которого волосы растут на лбу, сам по себе удивителен, а тут ещё столь странный процесс облысения. Хотя, может, у него просто стригущий лишай?..
Такие ошибки, как «с далека», «беречь на вес золота», «ветерная электростанция», «из неоткуда», «презренный смешок» оставляют впечатление неряшливости текста.
Есть вопросы и к композиции, например, когда посередине одной из глав действие вдруг прерывается, и ни с того ни с сего идёт уведомление, что прошло полтора года…
Про искусственность диалогов я уже написал, ещё должен сказать, что, на мой взгляд, экшен-сцены описаны чересчур многословно, а это замедляет развитие действия.
Однако в целом впечатление от текста хорошее, и дело не только в моей симпатии к степной культуре. Роман достаточно интересен сам по себе и хочется узнать, что будет с героями дальше. Кроме того, от обычного постапа текст отличается меньшей жестокостью и аморальностью. Герои имеют понятие о добре и зле, в обществе сохраняется традиционная этика, а ГГ пытается следовать кодексу чести степного батыра. Всё это не может не радовать.
Советские-антисоветские писатели
Что придёт на смену советской литературе?
Было время, когда я воспринимал Валентина Распутина в трёх ипостасях. В первую очередь, конечно, писательской. Книги его нравились, но не сказать, что они были моим приоритетным чтением.
Общественный деятель Распутин меня категорически не устраивал — я тогда взахлёб читал «Огонёк», а он публиковался в «Нашем современнике». Кто помнит то время, знает, о чём я. Ну и, так сказать, личное соприкосновение. В красноярской молодёжке, где я тогда работал, ходили истории о молодом спецкоре Распутине, трудившемся там за два десятка лет до того. Обычная журналистская травля, вроде лосиных рогов, прибитых ночью над креслом гравреда…
Потом он долго молчал как писатель, в политических взглядах мы стали почти единомышленниками (ну, за исключением его отношения к коммунизму и Сталину). А байки остались байками. Теперь он умер и осталась лишь одна его ипостась — писатель.
Их называют «деревенщиками», но это, скорее, определение социальное — многие из них или родились на селе, или горожане во втором поколении. На самом деле они очень разные. Да, попытка понять судьбу России через судьбу её крестьянства, да, опора на традиционные ценности. Но каждый понимал это по-своему. Ни мировозренчески, ни эстетически «деревенщики» единства не представляли. Объединяли их лишь два обстоятельства — все они были советскими писателями (даже вполне «антисоветские»), и самые заметные их них были очень талантливы. В их числе Валентин Распутин.
«Советский писатель» — понятие странное. Получив заветную корочку Союза писателей, человек попадал в мир избранных — почёт, деньги, льготы (всё, конечно, по советским меркам). Однако писатель должен писать. А с этим были проблемы: писать можно было лишь то, что высочайше рекомендовано.
«Мы пишем по указке наших сердец, а наши сердца принадлежат партии», — со скрытой иронией сказал Михаил Шолохов.
Полоса писательской свободы была очень узка. Но была. Другое дело, что не все ею пользовались.