Стараясь сохранить равновесие, мы забрались на плот и, упираясь в дно веслами, стали грести.
— Если он выше взяток, — спросил Грин-Грин, — почему он продал тебя и твои секреты?
— Просто не мои люди, а кто-то заплатил больше. При иных обстоятельствах он бы продал других.
— Почему же нельзя тоже самое сделать сейчас?
— Он мой соплеменник. И ненавидит меня. Эта «пай-бадра» не продается. Вот и все.
Тогда мне казалось, что я прав.
— В менталитете землян всегда присутствуют темные зоны, — заметил он. — И меня всегда разбирало любопытство — что там творится.
— Меня тоже.
Возникшее за тучами рассеянное пятно света — одно из лунной троицы — не спеша проплыло к зениту.
На плот, тихо плескаясь, набегала вода. Со стороны берега нас догнал прохладный ветерок.
— Вулкан утихомирился, — резюмировал Грин-Грин, — Ты говорил с Белионом?
— А ты заметил?
— Я попытался войти в контакт с тобой, но узнал только то, что узнал. Не больше.
— Белион и Шимбо пребывают в ожидании. Вот-вот будет проведен резкий выпад — и один из них будет удовлетворен.
Теплая, как кровь, и черная, как смола, вода. На фоне беззвездной ночи Остров нависает антрацитовой глыбой. Мы упираемся в дно, пока оно не уходит вниз и вновь без всплеска, тихо и осторожно опуская весла в воду, начинаем грести. У Грин-Грина пейанская любовь к воде. Я вижу это по его движениям, чувствую по улавливаемым клочкам эмоций.
Путь через ничего не отражающий лик вод, темный, как воды Стикса… В этом было что-то гнетущее. Может быть, была задета струна воспоминаний, когда я, не жалея, тратил на все это ум и сердце; может быть, это место для меня многое значило. Сейчас отсюда исчезло чувство мирного ухода, как в Долине Теней. Покой сменился обухом мясника в конце коридора бойни. Меня всего переполняла ненависть. И тоска. Я хорошо понимал, что у меня не будет сил все повторить снова. Такое случается раз в жизни, миг озарения не приходит по заказу. Этот путь по черной воде вел меня к столкновению с чем-то, чего я не понимал и не принимал. Я бороздил Токийский залив — и вдруг получаю ответ на все вопросы; над головой висит туча, нет, куча всякого дерьма, которая, вопреки законам, потонет и никогда не доберется до берега; мусорный контейнер для остатков прошлого, которое не вернешь; место — символ тщетности всех намерений, хороших и плохих; камень, стирающий в порошок все, что имеет ценность, вплоть до бесценности жизни вообще, и которая в один день должна быть окончена…
У меня под ногами плескалась теплая, как кровь, вода, а меня пробирал озноб. Когда я сбился с ритма, Грин-Грин коснулся моего плеча и мы снова стали грести синхронно.
— Зачем ты создал его, если испытываешь к нему такую ненависть?
— Когда хорошо платят, нет времени смотреть в будущее, — ответил я. — Возьмем чуть влево. И побыстрей. Пройдем через черный ход.
Мы изменили курс и стали забирать к западу: я греб потише, он заработал активнее.
— Черный ход? — не понял он.
— Черный, — подтвердил я, не вдаваясь в подробности.
При приближении к Острову я прервал свои размышления и превратился в автомат — я прибегаю к этому приему, когда на столе слишком много пищи для раздумий. Мы плыли сквозь ночь и вскоре среди тьмы замерцала таинственными огнями надвигающаяся глыба Острова. На его вершине, бросая блики на прибрежные скалы, горел огонь вулкана. Его световая дорожка по воде пересекала наш путь.
Мы начали огибать Остров, чтобы подплыть к нему с севера. Несмотря на темноту — если так можно выразиться — я видел весь северный склон словно днем. На карту памяти были занесены все шрамы и рубцы, а кончиками пальцев я явственно ощущал шероховатость его камней.
Мы увеличили осторожность, и вскоре я тронул веслом скалу. Плот стоял у скалы, пока я смотрел вверх, потом я одними губами произнес:
— На восток.
Пару сотен ярдов спустя мы оказались у места, над которым вполне бы уместна была табличка — «Черный ход». Внутри скалы имелась расщелина футов в сорок, по которой упираясь ногами и руками, можно было бы взобраться на уступ. Оттуда по узкому, как и уступ, карнизу — длиной уже футов в шестьдесят — вы добирались до «лестницы», состоящей из скоб и ведущей наверх.
С любезностью экскурсовода я описал маршрут Грин-Грину и, пока он занимался плотом, полез первым. Он последовал за мной без жалоб, хотя, уверен, испытывал сильную боль в плече.
Когда я уже с вершины трубы глянул вниз, плот был неразличим. Когда об этом узнал Грин-Грин, мне послышался облегченный вздох. Подождав, пока он доберется до края уступа, я помог ему взобраться на него. После этого мы продолжали движение по выступу в восточном направлении.