— Вот она.
Она отпила из бокала.
— Хорошо, Фрэнк.
Я передал ей рекомендацию.
— Ты ненавидишь меня за это? — спросила она.
— Нет.
— Почему?
— А за что я должен тебя ненавидеть?
— За мою слабость. И за то, что я слишком сильно люблю жизнь.
— Я не меньше тебя люблю жизнь, хотя гарантии меня не всегда устраивают.
— Поэтому я согласна на отставку.
— Поэтому я все подготовил заранее.
— И ты считаешь, что можешь все предугадать?
— Я так не считаю.
Она уже опустошила бокал.
— Какие планы на сегодняшний вечер, Фрэнк?
— Я же тебе сказал, что не всеведущ.
— Зато я кое-что могу предположить. В конце-концов, ты неплохо ко мне относился.
— Благодарю.
— Я огорчена расставанием…
— Но и испугана моими словами?
— Да.
— Очень?
— Очень.
Коньяк тоже иссяк, и я стал докуривать сигару, любуясь лунами — Флоридой и той, второй, за белизну прозванной Бильярдным шаром.
Она взяла меня за руку.
— Забудь сегодня про ненависть, дорогой.
Элиз так до сих пор не распечатала конвертов. Она тоже разглядывала ночные светила, и в руке ее была вторая порция виски.
— Когда ты улетаешь?
— Завтра, на рассвете. Едва младая Эос…
— О Господи, ты становишься поэтом!
— Нет. Я становлюсь самим собой.
— Я это и имею в виду.
— Вряд ли, но твое общество было мне приятно.
Она допила и вторую порцию.
— Холодает, Фрэнк…
— Ты права.
— Я не прочь согреться.
— Присоединяюсь…
Я бросил сигару, встал, и Элиз поцеловала меня. Она поднялась, под рукой я ощутил ее упругую, шуршащую шелком талию, и мы оставили бар. Мы возвращались в дом, который вскоре должны были покинуть. Оба.
Очевидно, снова становясь самим собой, я действительно стал им, то есть, в некоторой степени, — параноиком. Хотя это было бы слишком простым объяснением происходящего.
Этот аргумент вполне пригоден для извинения за любые припадки трусости, накидывающиеся на меня всегда, когда я намереваюсь покинуть Независимое Владение. Хотя возможен и довод противоположного рода, поскольку паранойя — паранойей, а множество личностей и в самом деле не прочь взять меня за глотку. А на своей планете я в состоянии противостоять любому отдельному существу или целому правительству — при наличии у них страстного желания испытать крепость моей шеи. Убить меня — крайне дорогое удовольствие. Оно будет стоить полного разрушения целой планеты. Но и в этом, крайнем случае, я запасся запасным выходом — просто пока что мне не приходилось его испытывать.
Так что причина страха кроется не в мании преследования, а в банальной боязни смерти и неизвестности. Это свойственно всем людям, но мне это свойственно в несколько раз больше. Лишь однажды я дерзнул приподнять краешек занавеса — но не будем об этом.
В нашем тридцать втором столетии осталось немного свидетелей двадцатого века. Я и несколько древних секвой. Так сказать, живые анахронизмы… Но я не дерево, и их бесстрастное спокойствие мне чуждо. И чем дольше я живу, тем сильнее чувствую преходящесть всего живого. Следовательно, инстинкт выживания — раньше я считал его свойством низших видов и причудой старика Дарвина — становится главной проблемой. А окружающие джунгли сильно изменились со времен моей молодости, причем в худшую сторону. Тыщи полторы обитаемых миров, добавьте к этому наличие на каждом своих, индивидуальных способов умерщвления ближнего своего, а если межпланетное путешествие почти не отнимает у вас времени, то вы можете легко гулять от одного способа к другому. Вам мало? Хорошо, примите в расчет семнадцать нечеловеческих разумных рас, четыре из которых, по моим предположениям, умнее Гомо Сапиенс, а семь или восемь — такие же идиоты, но с не меньшей тягой к убийствам; окружающие нас машины, привычные, как автомобиль в мою бытность молодым, и изредка приканчивающие своих владельцев, и свеженькие, только что открытые заболевания, и неопробованное оружие, и разнообразнейшие яды вместе с разнообразнейшими хищными представителями фауны; а вещи, служащие источником зависти и дурных привычек? — смерти, смерти, смерти…
И наконец существует просто множество миров и мест, где жизнь ничего не стоит В силу моей несколько необычной специальности я сталкивался с подобными мирами, и во всей Галактике найдется лишь двадцать шесть существ, знающих то, что знаю я.
Или чуть-чуть больше.
Вот поэтому-то я и боюсь. Боюсь, хотя никто не стреляет в меня, а тогда стреляли… Где? Там — за четырнадцать дней до прибытия в Японию, за четырнадцать дней до знакомства с заливом в Токио. Когда? Двенадцать столетий назад.