Я испытывал что-то похожее, отыскивая какой-то след, какой-то намек на то, что совсем недавно происходило здесь. Час проходил за часом, все вещи в доме одна за другой были пропущены сквозь фильтры моего внимания. И только тогда мысль, едва осознанная мной в конторе адвоката, все то, что не покидало меня по пути с Независимого Владения и даже раньше — с того самого дня, когда я получил первый конверт с фотографией — эта мысль завершила свой круг обращения: из мозга в чрево и обратно в мозг.
Я присел и закурил сигарету. Фотография Руфь была сделана здесь, в этой комнате. На остальных снимках фон не менялся — голубое небо и скалы. «Голубое небо и скалы… Голубое небо… и скалы… и скалы…» Я тщательно обыскал комнату. Ничего. Никакого намека на насилие, никакого намека на личность моего врага. Эти слова я произнес уже вслух — «Моего врага». Первые слова после «Прощайте», произнесенного при расставании с оказавшимся столь любезным адвокатом.
Слова отозвались странным эхом в покинутом доме: «Моего врага…»
Теперь я знал точно. Я был на прицеле. Почему — этого я еще не знал. Хотя ответ напрашивался самый простой: меня хотят прикончить. Кто? Если бы не многочисленность — несмотря на постоянное убывание — моих врагов, решать было бы гораздо легче. Я постарался припомнить каждую деталь. Я постарался как можно точнее, с позиции моего противника, определить место встречи, наше поле боя. Я припомнил посетивший меня сон. Я видел это место.
Заманить меня туда, а тем более причинить мне какой-нибудь вред, мог только глупец или дурак. Оставляю на ваш выбор любое из этих определений. Единственное, что могло послужить оправданием — он не знал о той Силе, которую я обрету, едва ступлю на землю сотворенного мной мира. Если я вернусь на Иллирию, я найду союзников во всем. Потому что это я много веков тому назад пустил вращаться планету по ее орбите. И именно там находился Остров Мертвых. Мой Остров Мертвых.
…И я туда вернусь. Я знал это, Руфь. А, может быть, Кэтти…
Это требовало моего возвращения в необычный Эдем, некогда возведенный моими руками. Руфь и Кэтти… Я не хотел помещать эти два образа рядом, но разве был другой выход? Одновременно они не существовали для меня раньше, перемена совсем не нравилась мне и теперь. Решено, я отправляюсь туда, но горе тому, кто наживил для меня эту ловушку. Правда, горевать ему осталось недолго — он останется на Острове Мертвых навсегда.
Я раздавил сигарету. Внезапно возникшее чувство голода заставило меня запереть розовые ворота и вернуться в «Спектрум».
Я переоделся к ужину и спустился в холл. Там я обнаружил приличный ресторанчик, но он уже был закрыт. У стола регистрации я навел справки о приятном местечке, где бы я мог в этот час пристойно поужинать.
— Поезжайте в Башню Бэрта, это у залива, — простонал ночной портье, стараясь подавить зевок. — Они не закрываются до глубокой ночи. У вас еще есть пара часов.
Получив столь необходимые для моего желудка сведения, как туда проехать, я покинул отель. Я еще не предполагал, что проверну дельце, связанное с «вересковым корнем». Смехотворно — это слово здесь более уместно, чем «странно» — но что поделаешь? Мы все живем под раскидистой кроной Большого Дерева, верно?
Я вышел у ресторана, оставив скользящий турбомобиль на попечение ливреи. Любая ливрея — а они встречаются повсюду — имеет сверху постоянно улыбающееся лицо. Она открывает перед тобой дверь, которую ты можешь открыть сам, подает полотенце, в котором нет никакой необходимости, подхватывает чемодан, который не нужно нести… Главное — правую руку ливрея всегда держит на уровне пояса, ладонью кверху — и ширина улыбки находится в прямой зависимости от блеска металла или похрустывания соответствующего сорта бумаги. И карманы у ливреи настолько глубоки, что в них способно утонуть многое. Ливреи сопровождают меня не одну тысячу лет, я совсем не против этой униформы. Но я ненавижу улыбку, включающуюся только по сигналу и никак иначе.