Воспоминания сменяли одно другое, словно цветные слайды, а я все шагал, с радостью встречая на своем пути сначала громадный, поросший мхом валун, потом колоссальное партэновое дерево; чуть позже — кррибла, помесь лошади с собакой бледно-лилового цвета, с длинными ресницами и короной розовых перьев на макушке, быстро убежавшего прочь… и желтый парус — когда показалось море, причал Мэрилинга на берегу бухты и, конечно же, башня. Гладкая, как бивень, и невероятно древняя.
Еще древнее меня.
Последние сто ярдов я бежал, а добежав, застучал по решетке, закрывавшей арочный вход в маленький внутренний дворик. Минуты через две показался молодой пейанец и остановился по ту сторону, рассматривая меня.
Я обратился к нему по-пейански.
— Меня зовут Фрэнк Сандо. Я пришел увидеть Дра Мэрилинга.
После этих слов пейанец открыл решетку. Но, согласно обычаю, ответил он лишь после того, как я вошел во двор.
— Привет тебе, Дра Сандо. Дра Мэрилинг примет тебя, как только колокол известит о приливе. Позволь проводить тебя к месту для отдыха. Там тебя ждут легкая еда и освежающие напитки.
Поблагодарив его, я последовал за провожатым по винтовой лестнице.
В отведенной комнате я немного перекусил и закурил сигарету. До прилива оставалось больше часа, поэтому я высунулся в широкое окно и стал наблюдать за океаном…
Вы скажете — странный образ жизни? Возможно. Раса, умеющая практически все, где человек — такой, как Мэрилинг — способен творить миры — может позволить себе некоторые странности. Мэрилинг мог бы стать богаче меня и Бэйкера, вместе взятых, и помноженных на тысячу, — но он выбрал башню на крутом берегу моря и тихий лес за ней.
И решил жить здесь до самой смерти, что потихоньку и делал.
Я не стану морализировать и говорить о стремлении к одиночеству, или нелюбви к контактам со сверхцивилизованными расами, или отвращение к любому обществу, включая соплеменников. Любое объяснение будет слишком примитивным. Он жил здесь, потому что хотел жить здесь, и не будем вдаваться в подробности.
При всем при том мы с ним были родственными душами, я и Мэрилинг, несмотря на наше различие. И я так и не смог понять, каким образом он сумел разглядеть тлеющий огонек Силы внутри несчастного инопланетника, подошедшего к воротам его башни много столетий тому назад; уставшего от скитаний, напуганного Временем, просящего совета у расы, которую считали Старейшей.
Неописуемый страх охватил меня в ту пору. Как передать мой ужас — видеть, как все умирает и все умирают?! Я совершил единственно возможное — я отправился на Мегапею.
Не должен ли я рассказать вам немного о себе? Еще не пробил колокол и я успею это сделать.
Я родился на Земле в середине ХХ-го века. В тот интересный период истории, когда человек, успешно разделавшись с многочисленными табу и зашвырнув подальше условности и традиции, веселился напропалую, пока не обнаружил, что ничего, собственно, не изменилось. Он был таким же мертвым, когда умирал. И, как и прежде, перед ним стояла вечная проблема жизни и смерти. Мальтус оказался прав!
Я записался в армию, бросив колледж в конце второго курса на произвол судьбы. Вместе со мной пополнил ее ряды и младший брат, за плечами которого была только школа. Там и вошел в мою жизнь Токийский залив…
Возвращение в колледж, чтобы стать инженером, было тут же признано ошибкой — захотелось поступить на медицинский. На моей извилистой дороге поочередно возникали увлечения: то биологией, то экологией… Мне шел двадцать шестой год. И шел 1991 год от рождества Христова. Отец мой умер. Мать вышла замуж еще раз. Я влюбился в девушку, предложил ей руку и сердце, она их не приняла — и я стал добровольцем, возжелавшим принять участие в одной из первых попыток достичь иной звездной системы.
Разнообразная подготовка только содействовала этому. Я был заморожен. Срок хранения предусматривал столетнее путешествие. Мы достигли Бэртона и начали создавать колонию. Где-то в конце первого года я подхватил местную болезнь, у которой не было названия и от которой не было никаких средств. В той же камере я был заморожен вторично.
Двадцать два года спустя я вновь появился на свет божий. К тому времени прибыло еще четыре корабля. Двум из них предстоял полет к еще более далекой системе, чтобы присоединиться к еще более новой колонии. Колонист, который решил, что и первым этапом полета он сыт по горло, уступил мне место и честь расхлебывать заваренную кашу на одном из отлетающих кораблей.