Ноги сами понесли меня сквозь порывы дождя и ветра. Не знаю, сколько я прошагал прежде, чем сон свалил меня. Убежден — как бы ни расхваливали все иные достоинства человека — именно сон помогает сохранить ему здравый рассудок. Сон — это скобки в уравнении, которое нам предлагает день. Допустим, вы совершили глупость, и ее, не боясь ошибки, можно возвести в любую подвернувшуюся степень. Прибавьте к ней такое же количество неприятностей. В результате вы всегда будете иметь раздражение и злость. Это сегодня. Но если все произошло вчера… Вы только улыбнетесь — и это так же верно, как дважды два четыре, и не о чем больше говорить. На иллюзорных волнах сна вы уже переплыли на другой остров Времени. Что произошло во время плаванья, и многое ли сохранила память? На первый взгляд — многое. В действительности — лишь малую дольку того, что хранят камеры нашего мозга. И чем дальше, тем больше вещей, сданных на хранение. Это и приходит мне на помощь, сглаживая боль воспоминаний. Вы скажете, это черствость. Нельзя жить, не испытывая чувства вины, не жалея ни о чем. Позвольте не согласиться. За многие века у меня возник условный рефлекс — всякое эмоциональное потрясение вгоняет меня в сон. В утренней дремоте меня еще беспокоят события вчерашнего дня, но на пруду памяти уже затухают разбегающиеся от центра круги боли — и прошлое провожает их взглядом… Вы скажете, что это взгляд со стороны? Не согласен. Множество людей на моих глазах перебрало тысячи вариантов смерти — равнодушным я не был никогда. Но сон предоставляет памяти шанс вновь нажать на стартер, и на следующий день мотор в моей голове вновь набирает обороты. Кроме покоя есть движение, кроме смерти — жизнь, во всем ее многоцветье, со всевозможными оттенками радости, печали, любви, ненависти, умиротворения, счастья, страсти…
…горы, дальние горы, ущелья, скалы — и свернувшееся в клубок тело, на котором одно лишь полосатое трико; и белая маска лица, с посиневшими от холода губами; и сведенные морозом пальцы. Я завернул ее в куртку, еще хранящую мое тепло, и перенес в машину, бросив на произвол судьбы сумки с инструментами и образцами у скалы, служившей минуту назад моим ложем. Уже в машине я обратил внимание на множество кровоподтеков, глубоких царапин, ссадин. В бреду она еле слышно повторяла одно имя, — не то «Нуаль», не то «Ноэль». В больнице врачи оказали ей помощь и предложили оставить на ночь. Утром я заехал туда вновь. Моя находка уже пришла в себя, но свое имя не могла назвать. Или не хотела. Уплатив по счету за лечение, я поинтересовался ее дальнейшими планами. Планов не было — и я предложил, в связи с их отсутствием, арендуемый мною коттедж. Она приняла приглашение. Первое время я вполне мог бы сказать, что в моем доме поселилось привидение. И готовя еду, и убирая в доме, она неизменно хранила молчание, лишь изредка отвечая на заданный вопрос; потом она уходила в свою комнату, где и проводила взаперти все остальное время. Однажды, — уже прошло дней десять, — она услышала, как я музицирую. В первый раз за многие годы я взял в руки мандолину — и, покинув свою комнату, моя гостья перешла в гостиную, где села напротив. Я играл еще целый час, хотя первоначально такого желания не испытывал. Чего не сделаешь, увидев первую живую реакцию за полторы недели? Когда умолк последний аккорд, она робко попросила разрешения поиграть. Я не возражал. Взяв в руки инструмент, она склонилась над ним. Не нужно быть тонким ценителем, чтобы понять, что она была далеко не виртуозом. Как и я сам, если говорить начистоту. И, все же, я был весь внимание, поблагодарил за доставленное удовольствие, принес ей кофе и пожелал спокойной ночи. И все. Но на следующий день это был совсем другой человек… Она причесала, чуть подрезав, свои волнистые темные волосы; темные круги под глазами, а также припухлости уменьшились, а настроение!.. За завтраком мы болтали о чем угодно: о погоде, последних новостях, музыке, антиквариате, моей работе с минералами, тропических джунглях и экзотических рыбках. Обо всем, только не о ней самой. Теперь мы стали появляться в театре, ресторане, на пляже, где угодно, почти везде. Почти. В горы, если быть точным, мы не ходили. Прошло четыре месяца — срок вполне достаточный, чтобы влюбиться и не иметь возможности это скрыть. При всем том я испытывал неловкость, продолжая оставаться в полном неведении: чем черт не шутит, может у нее муж и шестеро детей! Как-то она предложила пойти с ней на танцы. Мы танцевали на террасе до самого закрытия, до четырех утра, при свете звезд. Когда после полудня я проснулся, ее уже не было. На столике в кухне лежала короткая записка.