После первой стрелки кидают вторую и третью, и даже более. Но бобр принадлежит всегда тому, кто первый попал в него стрелкою; а если двое или многие вдруг попадут в него стрелками, то бобр достается тому, чья стрелка ближе к голове.
Если в одно время видно двух или многих бобров, то партия разделяется на отряды, и каждый отряд действует особо, но без всякого замешательства и стройно.
Лучшее время для промысла бобров есть совершенное безветрие и самое малое волнение. При волнении же и при ветре очень нередко теряют бобров, даже и подстреленных.
Места, где промышляются бобры, все известны и на перечете; во всяком другом месте, и в самое лучшее время, не найти ни одного бобра.
Есть еще другой способ промысла бобров, но он употребляется весьма немногими и только зимою, и прибыль от него невелика. Способ этот заключается главное в том, чтобы при самом сильном буруне выйти на берег, а потом бить лежащих бобров палкою или из ружья. И потому не всякий даже из удалых алеутов может решиться на такой промысел.
Промышляют иногда бобров также и на ружья, но весьма редко.
Бобры, по своей драгоценности и малому количеству, теперь составляют уже почти редкость. Было время, когда их промышляли тысячами, а теперь уже сотнями. Во многих местах, где прежде было великое множество бобров, уже несколько лет не видно ни одного. Причина того весьма очевидна. Но надобно сказать, что во многих местах бобров не стало, не потому, чтобы их всех выпромыслили, но потому, как сказано выше, что они не хотят жить там, где их беспокоят. Бобры сколько истреблены, столько же и распуганы. Каждогодное беспокойство заставляет их удаляться в другие безопаснейшие места.
Итак, чтобы совсем не лишиться бобров, собственная польза наша требует принять меры к тому такие, чтобы не отогнать бобров и в то же время пользоваться ими, сколько можно более.
Но какие же могут быть к тому меры?
Одна из лучших мер к тому, по мнению моему, есть та, чтобы не на всяком бобровом месте производить промыслы каждый год; но ездить на каждое место, не иначе как чрез три или, по крайней мере, чрез два года; для того, чтобы обеспокоив бобров в одно лето, дать им время опять собраться и успокоиться в следующие годы. Я говорю обеспокоив, потому что нет примера, чтобы из значительного количества бобров не спаслись от промышленников, хотя сколько-нибудь сих животных; но напротив того, весьма часто случается, что из целого огромнейшего стада, и при самых лучших обстоятельствах для промышленников, получали не более 10 бобров.
Конечно, при такой мере количество бобров уменьшится; но зато они никогда не переведутся; — и, следовательно, выгода от них будет всегда верна. Но притом я думаю, что только в первые три года количество их будет мало, потому что вдруг надобно оставить две трети мест бобровых без промысла, и, следовательно, лишиться не менее, как двух третей всего количества; но на четвертый год, надобно думать, что количество бобров увеличится, потому что на том месте, где, например, пред тем прежде промышляли пять бобров, после двух лет, наверное, можно получить до 20 и более.
Доказательством этого мнения может быть то, что на острове Юнаске, до 1818 года (или ранее) промышляли бобров около 20. Но, не ездив туда четыре или пять лет, в 1822 году, в один год получено было около 200. И также в гавани Купреянова, от промысла пяти или десяти бобров, чрез три или четыре года, вдруг упромыслили более ста бобров.
В противном же случае, т. е. не приняв этой меры, весьма статочное дело, что чрез десять-двадцать лет может быть ни одного не будет бобра во всем здешнем отделе, и не потому, чтобы их всех перебили, но потому, что они, видя везде и беспрерывное беспокойство и нападения, удалятся в другие безопаснейшие места. Надобно вспомнить, что было время, когда во всем отделе Уналашки, в целое лето и со всем старанием упромышлено было только 15 бобров. Причиною тому было сколько неблагоприятное время, а более удачные до того промыслы, т. е. сильное нападение на бобров.