И всякий, кто попытается постичь такое знание, возможно, правильно адресовал ему слова, которые мы цитировали ранее: не стремись к тому, что слишком высоко для тебя, и не исследуй то, что выше твоих сил. Теперь речь идет не просто о высоте, которая находится за пределами нашего роста, но это высота, которой не может достичь наш разум, и сила, с которой не может справиться мощь ума. И все же это не небо небес, не мера звезд, не простор моря и суши, не преисподняя; это наши собственные сущности, которые мы неспособны постичь; это наши собственные сущности, которые в нашем слишком большом росте и силе выходят за скромные пределы нашего собственного знания; это наши собственные сущности, которых мы неспособны охватить, хотя мы, конечно, не вне себя. Но нас нельзя сравнивать со скотом просто потому, что мы не осознаем в совершенстве, кто мы есть: и все же вы думаете, что мы заслуживаем унизительного сравнения, если мы забыли, кем мы были, даже если мы знали это когда-то. Моя душа сейчас не выводится из моих родителей, и сейчас не получает дыхания от Бога. Какой бы из этих двух процессов Он ни использовал, Он использовал его, когда создавал меня; в данный момент Он не использует это во мне или внутри меня. Это прошлое и оно ушло - это не настоящее и не недавнее для меня. Я даже не знаю, осознавал ли я это, а затем забыл; или я был неспособен, даже в то время, когда это было сделано, чувствовать и знать это.
Наблюдайте сейчас, пока мы есть, пока мы живем, пока мы знаем, что мы живем, пока мы уверены, что обладаем памятью, пониманием и волей; те, которые хвастаются тем, что обладают великим знанием нашей собственной природы; — наблюдайте, говорю я, насколько мы совершенно невежественны в том, что нам помогает наша память, или наше понимание, или наша воля. Некий человек, который с юности был моим другом, по имени Симплиций, является человеком точной и удивительной памяти. Однажды я попросил его сказать мне, какие были последние строки, из всех, кроме одной, книг Вергилия; он немедленно ответил на мой вопрос без малейшего колебания и с совершенной точностью. Затем я попросил его повторить предыдущие строки; он так и сделал. И я действительно верю, что он мог бы повторить Вергилия строку за строкой задом наперед. Ибо везде, где я желал, я испытывал, может ли он это сделать, и он это делал. Точно так же в прозе, из любой речи Цицерона, которую он выучил наизусть, он совершал подобный подвиг по нашей просьбе, читая задом наперед, насколько мы хотели. Когда мы выразили удивление, он призвал Бога в свидетели того, что он понятия не имел об этой своей способности до этого испытания. Следовательно, что касается памяти, то его разум только тогда познал свою силу; и такое открытие ни в коем случае не было бы возможно, кроме как путем испытания и опыта. Более того, он, конечно, был тем же самым человеком до того, как испытал свои силы; как же тогда получилось, что он был невежественным относительно самого себя?