Мы часто предполагаем, что сохраним что-то в нашей памяти; и, думая так, мы не записываем это. Но впоследствии, когда мы хотим это вспомнить, оно отказывается приходить на ум; и тогда мы сожалеем, что думали, что это вернется в память, или что мы не зафиксировали это в письменной форме, чтобы предотвратить утечку; и вот, внезапно, без нашего к этому стремления, это приходит к нам. Тогда следует ли из этого, что мы не были самими собой, когда думали об этом? И что мы перестаем быть тем же, чем были, когда мы больше не способны думать об этом? Теперь, как случилось, что я не знаю, как мы абстрагируемся от самих себя и отказываемся от себя; и точно так же я невежествен, как мы восстанавливаемся и возвращаемся к самим себе? Как будто мы другие личности и где-то еще, когда мы ищем, но не можем найти то, что отложили в нашей памяти; и сами неспособны вернуться к себе, как если бы мы находились где-то еще; но впоследствии возвращаемся снова, обнаружив себя. Ибо где мы совершаем наши поиски, кроме как в самих себе? И что же мы ищем, кроме самих себя? Как будто мы на самом деле не были дома в наших личностях, а куда-то ушли. Разве вы не наблюдаете, даже с тревогой, столь глубокую тайну? И что все это такое, как не наша собственная природа — не такая, какой она была, но такая, как сейчас? И обратите внимание, насколько больше мы ищем, чем понимаем. Я часто полагал, что мог бы понять вопрос, который мне задавали, если бы я задумался над ним. Что ж, я высказал эту мысль, но не смог решить вопрос; и много раз я так не верил, и все же был в состоянии определить суть. Тогда силы, в моем собственном понимании, на самом деле не были мне они известны; и, как я понимаю, вам они тоже не были известны.
Но, возможно, вы презираете меня за то, что я исповедую все это, и, следовательно, сравниваете меня со скотом. Что касается меня, однако, я не перестану советовать вам или (если вы отказываетесь слушать меня), во всяком случае, предостерегать вас, скорее признать эту общую немощь, в которой совершенствуется добродетель; ибо, принимая неизвестные вещи за известные, вы не смогли бы достичь истины. Ибо я полагаю, что есть нечто, что даже вы хотите понять, но не можете; что вы никогда бы не стремились понять, если бы не надеялись когда-нибудь преуспеть в своем исследовании. Таким образом, вы также невежественны о силах вашего понимания, которые утверждают, что знают все о вашей же природе, и отказываются следовать за мной в моем исповедании невежества. Но есть еще воля; что мне сказать об этом, когда мы, безусловно, демонстративно заявляем о свободном выборе? Блаженный апостол Петр, действительно, был готов отдать свою жизнь за Господа. Он, без сомнения, был искренен в своем желании; и он не был вероломным по отношению к Господу, когда давал обещание. Но его воля была совершенно неосведомлена о собственных силах. Поэтому великий апостол, который обнаружил, что его Учитель есть Сын Божий, не знал самого себя. Таким образом, мы вполне осознаем в отношении самих себя, что мы желаем чего-то или не желаем этого; но, хотя наша воля благая, мы невежественны, мой дорогой сын, если мы не обманываем себя, относительно ее силы, ее способностей, тому, каким искушениям она может поддаться или чему она может противостоять.
Итак, посмотрите, как много фактов нашей природы, не прошлого, а настоящего времени, и относящихся не только к телу, но и к нашему внутреннему человеку, о которых мы ничего не знаем, не заслуживают сравнения с грубыми животными. И все же это порочащее сравнение, которого вы сочли меня достойным, потому что у меня нет полного знания о прошлом происхождении моей души, хотя я не совсем не осведомлен об этом, поскольку я знаю, что она была дана мне Богом, и все же она не из Бога. Но когда я смогу перечислить все подробности, относящиеся к природе нашего духа и нашей души, о которой мы не знаем? В то время как мы скорее должны произнести это восклицание перед Богом, которое произнес Псалмопевец: Знание Тебя слишком чудесно для меня; это очень трудно, я не могу достичь этого. Тогда почему он добавил слова «для меня», кроме как потому, что он предположил, насколько непостижимым было знание Бога для него самого, поскольку он был неспособен постичь даже самого себя? Апостол был восхищен на третье небо и услышал невыразимые слова, которые человеку не дозволено произносить; и случилось ли это с ним в теле или вне тела, он заявляет, что не может сказать (2 Кор.12:4), но все же он не боится столкнуться с вашим сравнением со скотом. Его дух знал, что он был на третьем небе, в раю; но не знал, был ли он в теле. Третье небо, конечно, и рай не были самим апостолом Павлом; но его тело, душа и дух были им самим. Итак, вот любопытный факт: он знал великие вещи — возвышенные и Божественные — которые не были им самим; но о том, что принадлежало его собственной природе, он был в неведении. Кто, обладая обширными знаниями о таких тайнах, может не удивляться своему большому невежеству в отношении собственного существования? Кто, короче говоря, поверил бы, что это возможно, если бы тот, кто не заблуждается, не сказал нам, что мы не знаем, о чем нам следует молиться так, как мы должны (Рим. 8:26)? В чем же тогда должны заключаться наши склонности и цель главным образом — стремиться к тому, что предшествует? И все же вы сравниваете меня со скотом, если среди того, что позади, я забыл что-либо о своем собственном происхождении — хотя вы слышите, как тот же апостол говорит: Забывая то, что позади, и устремляясь к тому, что впереди, я стремлюсь к цели, к награде высокого призвания Бога во Христе Иисусе (Фил. 3:13-14).