Теперь, опять же, что означает то, что вы говорите, что душа приобретает форму из тела и растет и расширяется с увеличением тела, не принимая во внимание, каким чудовищем стала бы душа молодого человека или старика, если бы его руку ампутировали, когда он был младенцем? Рука души, как вы говорите, сжимается, так что она не ампутируется вместе с рукой тела, и путем уплотнения она сжимается в другие части тела. Таким образом, вышеупомянутая рука души будет сохранена, где бы она ни находилась, такой же короткой, какой она была вначале, когда она получила форму тела, потому что она потеряла форму, благодаря росту которой она могла бы сама увеличиться при равной степени протяженности. Таким образом, душа молодого человека или старика, потерявшего руку в младенчестве, действительно продвигается вперед двумя руками (потому что та, которая сжалась, избежала ампутации телесной конечности), но одна из них была рукой взрослого, молодого или старого, согласно этому допущению, в то время как другая была всего лишь рукой младенца, точно так же, как это было, когда произошла ампутация. Такие души, поверьте мне, не созданы по образцу и подобию тела, но они оформлены под деформированной печатью повреждения. Мне кажется, вам невозможно спастись от этого заблуждения, если только с Божьей помощью вы полностью и спокойно не исследуете видения тех, кто видит сны, и из них убедите себя, что некоторые формы не являются реальными телами, а только подобиями тел. Теперь, хотя даже те объекты, которые мы считаем подобными телам, относятся к тому же классу, все же, что касается мертвых, мы можем составить о них предположение от людей, которые спят. Ибо не напрасно Священное Писание описывает мертвых как спящих 1 Фес. 4:13 хотя бы потому, что в определенном смысле сон сродни смерти.
Если бы, действительно, душа была телом, а форма также была телесной фигурой, в которой она видит себя во снах, на том основании, что она получила свое выражение от тела, в котором она заключена: ни одно человеческое существо, если бы оно потеряло конечность, не видело бы себя лишенным ампутированного члена, хотя на самом деле лишено его. Напротив, оно всегда казалось бы себе цельным и неповрежденным, из-за того обстоятельства, что ни одна часть не была отрезана от самой души. Но поскольку люди иногда видят себя целыми, а иногда искалеченными в конечностях, когда таково их действительное положение, о чем еще свидетельствует этот факт, как не о том, что душа, как в отношении других вещей, видимых ею во снах, так и в отношении тела, носит, туда и сюда, не их реальность, а только их подобие? Однако радость души или печаль, ее удовольствие или боль — это отдельные реальные эмоции, независимо от того, испытываются они в реальных или кажущихся телах. Разве вы сами не сказали (и с совершенной истиной): Пища и облачения нужны не душе, а только телу? Почему же тогда богатый человек в аду жаждал капли воды (Лк. 16:24)? Почему святой Самуил появился после своей смерти (как вы сами заметили) одетым в свои обычные одежды (1 Цар. 28:14)? Хотел ли тот восстановить развалины души, как и плоти, при помощи воды? Другой ушел из жизни в своей одежде? Итак, в первом случае было реальное страдание, которое терзало душу; но не реальное тело, например, требовавшее пищи. В то время как последний, возможно, казался одетым, не как настоящее тело, а как только душа, имеющая подобие тела с одеждой. Ибо, хотя душа расширяется и сжимается, чтобы соответствовать членам тела, она не приспосабливается подобным образом к одежде, чтобы соответствовать ей своей формой.
Но кто способен проследить, какой способностью узнавания обладают даже нехорошие души после смерти, когда они освобождаются от тленных тел, чтобы быть способными внутренним чувством наблюдать и распознавать либо души, которые являются такими же злыми, как и они сами, либо даже хорошими, либо в состояниях, которые на самом деле не являются телесными, но подобиями тел; либо в добрых или злых состояниях ума, в которых нет никаких признаков телесных членов? Откуда возникает тот факт, что богатый человек в притче, хотя и в муках, узнал отца Авраама, чье лицо и фигуру он никогда не видел, но подобие чьего тела его душа, хотя и бестелесная, смогла постичь (Лк. 16:23)? Но кто мог бы справедливо сказать, что он знал какого-либо человека, за исключением того, что у него были средства познания его жизни и характера, которые, конечно, не имеют ни материальной субстанции, ни цветов? Именно таким образом мы знаем себя более определенно, чем кто-либо другой, потому что все наше собственное сознание и расположение находятся перед нами. Это мы ясно воспринимаем, и все же мы не видим в этом никакого подобия телесной субстанции. Но мы не воспринимаем это внутреннее качество нашей природы в другом человеке, даже если оно присутствует перед нашими глазами; хотя в его отсутствие мы вспоминаем его черты, узнаем их и думаем о них. Однако наши собственные черты мы не можем таким же образом вспомнить, распознать и подумать о них; и все же с совершенной правдой мы говорим, что мы сами лучше известны самим себе, чем другим, настолько очевидно это там, где лежит более сильное и истинное знание человека.