Но поскольку можно сказать, что примеры, которые я цитировал, являются Божественными делами, тогда как жить праведно — это дело, принадлежащее нам самим, я взялся показать, что даже это тоже Божественное дело. Это я сделал в настоящей книге, сделав, возможно, более полное заявление, чем необходимо, хотя мне самому кажется, что я сказал слишком мало против противников благодати Божьей. И я никогда так не радуюсь своему подходу к предмету, как тогда, когда Священное Писание наиболее обильно приходит мне на помощь; и когда обсуждаемый вопрос требует, чтобы тот, кто прославляет, славил Господа (2 Кор. 10:17), и чтобы мы во всем возносили наши сердца и возносили благодарность Господу, нашему Богу, от Которого, как от Отца светов, нисходит всякое благо и всякий совершенный дар (Иак. 1:17). Итак, если дар не является Божьим даром, потому что он создан нами, или потому что мы действуем по Его дару, тогда то, что гора должна быть низвергнута в море, не является делом Божьим, поскольку, согласно утверждению Господа, это возможно благодаря вере людей. Более того, Он приписывает это деяние их фактическому действию: если у вас есть вера с горчичное зерно, вы скажете этой горе: поднимись и ввергнись в море; и это будет сделано, и для вас не будет ничего невозможного. Обратите внимание, как Он сказал вам, не Мне или Отцу; и все же несомненно, что ни один человек не совершает такого поступка без Божьего дара и действия. Посмотрите, как пример совершенной праведности не имеет аналогов среди людей, и все же не является невозможным. Ибо это могло бы быть достигнуто, если бы было приложено столько воли, сколько достаточно для столь великого дела. Однако было бы так много воли, если бы от нас не было скрыто ни одно из тех условий, которые относятся к праведности; и в то же время они так услаждали наш разум, что какие бы препятствия в виде удовольствия или боли ни возникали, это наслаждение святостью возобладало бы над всеми соперничающими чувствами. И то, что это не осознается, объясняется не какой-либо внутренней невозможностью, а Божьим судебным актом. Ибо кто может быть невежественным в том, что ему следует знать не во власти человека; из этого также не следует, что то, что он счел желанным объектом, на самом деле является желанным, если только он также не испытывает восторга от этого объекта, соразмерного его притязаниям на его привязанность? Ибо это относится к здоровью души.
Но кто-то, возможно, подумает, что мы ни в чем не испытываем недостатка для познания праведности, поскольку Господь, когда Он кратко изложил Свое слово на земле, сообщил нам, что весь закон и пророки основаны на двух заповедях (Мтф 22:40) и Он не умолчал о том, что это были за заповеди, но провозгласил их самыми простыми словами: Ты должен любить, сказал Он, Господа твоего, и всем своим разумом; и ты должен любить ближнего твоего, как самого себя (Мтф 22:37, 39). Что истиннее того, что если это исполнится, то исполнится вся праведность? Но человек, который сосредоточивает свой разум на этой истине, должен также внимательно следить за другим — за тем, сколькими вещами мы все согрешаем (Иак. 3:2) хотя мы полагаем, что то, что мы делаем, приятно или, во всяком случае, не неприятно Богу, Которого мы любим; и впоследствии, узнав (через Его вдохновенное слово или другим ясным и определенным образом получив предупреждение), что Ему неугодно, мы молимся Ему, чтобы Он простил нас после нашего покаяния. Жизнь человека полна примеров этого. Но откуда берется то, чего нам не хватает знать, что Ему угодно, не потому ли, что Он до такой степени неизвестен нам? Сейчас мы смотрим как сквозь стекло, смутно; но тогда увидим лицом к лицу (1 Кор. 13:12) Кто, однако, может набраться смелости, зайдя достаточно далеко, сказать: Тогда я буду знать, как меня знают, чтобы думать, что те, кто увидят Бога, не будут иметь к Нему большей любви, чем те, кто сейчас верят в Него? Или что одно следует сравнивать с другим, как если бы они были очень близки друг к другу? Итак, если любовь возрастает прямо пропорционально тому, как наше знание ее объекта становится более близким, конечно, мы должны верить, что сейчас в исполнении праведности столько же недостатка, сколько недостатков в нашей любви к ней. Вещь действительно можно знать или верить в нее, и все же не любить; но невозможно, чтобы можно было любить ни то, что известно, ни в что верят. Но если святые, проявляя свою веру, смогли прийти к той великой любви, большей которой (как засвидетельствовал Сам Господь) невозможно проявить в нынешней жизни — даже отдать свои жизни за веру или за своих братьев (Иоан. 15:13) — затем, после их паломничества сюда, в котором они ходят по вере, когда они увидят то окончательное счастье (2 Кор. 5:7), на которое мы надеемся, хотя пока этого не видим, и ждем терпеливо (Рим. 8:23), тогда, несомненно, сама любовь будет не только больше того, что мы здесь испытываем, но и намного выше всего, о чем мы просим или думаем ( Еф. 3:20) и все же это не может быть возможным больше, чем всем нашим сердцем, и всей нашей душой, и всем нашим разумом. Ибо в нас не остается ничего, что можно было бы добавить к целому; поскольку, если бы что-то оставалось, не было бы целого. Поэтому первую заповедь о праведности, которая повелевает нам любить Господа всем своим сердцем, душой и разумом ( Мтф 22:37) (следующая за которой гласит, что мы любим нашего ближнего, как самих себя), мы полностью исполним в той жизни, когда увидим Его лицом к лицу (1 Кор. 13:12). Но даже сейчас эта заповедь предписана нам, чтобы нам напоминали, чего мы должны по вере требовать, и чего мы должны в нашей надежде ожидать, и, забывая о том, что позади, стремиться к тому, что впереди (Фил. 3:13). И таким образом, как мне кажется, этот человек далеко продвинулся, даже в настоящей жизни, в праведности, которая должна быть доведена до совершенства в будущей жизни, и благодаря этому самому продвижению обнаружил, насколько он далек от завершения праведности.