То, что мы способны говорить, говорит он, от Бога; но то, что мы хорошо или плохо используем речь, от нас самих. Однако тот, кто превосходно использовал речь, не учит нас этому. Ибо, говорит Он, не вы говорите, но Дух вашего Отца говорит в вас (Мтф. 10:20). Итак, снова, добавляет Пелагий, чтобы я мог, используя общий случай в качестве иллюстрации, охватить все — что мы способны делать, говорить, думать, любое доброе дело исходит от Того, Кто наделил нас этой способностью, и кто также помогает этому. Обратите внимание, как даже здесь он повторяет свое прежнее утверждение — что из этих трех, способности, воли, действия, только способность получает помощь. Затем, чтобы полностью изложить то, что он намеревается сказать, он добавляет: Но то, что мы действительно делаем доброе дело, или говорим доброе слово, или думаем добрыми мыслями, исходит от нас самих. Он забыл, что сказал раньше, исправляя, так сказать, свои собственные слова; ибо, сказав, что человека следует восхвалять за то, что он желает и совершает доброе дело, он сразу же продолжает изменять свое утверждение таким образом: Или, скорее, эта похвала принадлежит обоим человеку и Богу, Который дал ему способность к этой самой воле и действию. Теперь, по какой причине он не вспомнил об этом признании, приводя свои примеры, чтобы сказать это, по крайней мере, после цитаты: То, что мы способны делать, говорить, думать о чем-либо хорошем, исходит от Того, Кто дал нам эту способность, и Кто также помогает ей. Однако то, что мы действительно делаем доброе дело, или говорим доброе слово, или думаем о хорошем, исходит как от нас самих, так и от Него! Этого, однако, он не сказал. Но, если я не ошибаюсь, мне кажется, я понимаю, почему он боялся это сделать.
Ибо, желая указать, почему это входит в нашу компетенцию, он говорит: Потому что мы способны обратить все эти действия во зло. Тогда это было причиной, по которой он боялся признать, что такое действие исходит как от нас самих, так и от Бога, чтобы ему не возразили в ответ: Если факт того, что мы делаем, говорим, думаем что-либо хорошее, является заслугой как нас самих, так и Бога, потому что Он наделил нас этой способностью, то из этого следует, что наши действия, мысли, злые поступки, являются заслугой нас самих и Бога, потому что Он и здесь наделил нас способностью безразличия; вывод из этого таков — и Боже упаси нас допустить что -либо подобное, — что точно так же, как Бог связан с нами в похвале за добрые поступки, Он должен разделить с нами вину за злые поступки. Ибо та способность, которой Он нас наделил, делает нас способными как к добрым поступкам, так и к злым.
Что касается этой способности, Пелагий так пишет в первой книге своей защиты свободы воли: Теперь, говорит он, Бог внедрил в нас способность к любому уделу. Это напоминает, если можно так выразиться, плодотворный корень, который дает различные плоды в соответствии с волей человека, и который способен, по выбору хозяина, либо распускать прекрасный цветок добродетелей, либо ощетиниваться колючими зарослями пороков. Едва обращая внимание на то, что он говорит, он здесь делает один и тот же корень производящим как добрые, так и злые плоды, в противовес Евангельской истине и апостольскому учению. Ибо Господь провозглашает, что доброе дерево не может приносить злых плодов, так же как и испорченное дерево не может приносить хороших плодов (Мтф. 7:18) и когда апостол Павел говорит, что алчность является корнем всех зол, (1 Тим. 6:10), он, конечно, намекает нам, что любовь можно рассматривать как корень всего блага. Следовательно, исходя из предположения, что два дерева, одно доброе, а другое испорченное, представляют два человеческих существа, хорошее и плохое, что еще является хорошим человеком, кроме человека с доброй волей, то есть дерева с добрым корнем? И что такое плохой человек, кроме человека с плохой волей, то есть дерева с плохим корнем? Плоды, которые произрастают из таких корней и деревьев, — это дела, это слова, это мысли, которые происходят, когда они хороши, от доброй воли, а когда плохи, от злой.