Кто бы поверил, что под таким ясным признанием скрывается противоположный смысл, если бы Целестий не раскрыл его? Тот, кто в своей книге, которую он цитировал в Риме на церковных слушаниях, четко признал, что младенцев тоже крестят для отпущения грехов, также отрицал наличие у них какого-либо первородного греха. Но давайте теперь посмотрим, что думал Пелагий, не о крещении младенцев, а скорее о содействии Божественной благодати, в этом изложении своей веры, которое он направил в Рим. Мы исповедуем, говорит он, свободную волю в таком смысле, что мы заявляем, что всегда нуждаемся в помощи Бога. Что ж, теперь мы снова спрашиваем, в чем заключается помощь, в которой, по его словам, мы нуждаемся; и снова мы обнаруживаем двусмысленность, поскольку он, возможно, ответит, что он имел в виду закон и учение Христа, посредством которых поддерживается эта естественная способность. Мы, однако, со своей стороны требуем, чтобы они признали благодать, подобную той, которую описывает апостол, когда он говорит: ибо Бог дал нам духа не страха, но силы и любви и здравомыслия (в СП целомудрия, 2 Тим. 1:7), хотя из этого никоим образом не следует, что человек, обладающий даром знания, посредством которого он открыл, что ему следует делать, обладает также благодатью любви, чтобы это делать.
Я также прочитал те его книги или сочинения, которые он упоминает в письме, которое он отправил папе Иннокентию, блаженной памяти, за исключением краткого послания, которое, по его словам, он отправил святому епископу Констанцию; но я нигде не смог найти в них, что он признает такую благодать, которая помогает не только той естественной способности хотеть и действовать (которой, по его словам, мы обладаем, даже когда мы не желаем добра и не делаем его), но и также воле и самому действию, посредством служения Святого Духа.
Пусть они прочтут, говорит он, послание, которое мы написали около двенадцати лет назад этому святому человеку епископу Паулину: его тема примерно в трехстах строках — исповедание одной только Божьей благодати и помощи и нашей собственной неспособности сделать что-либо хорошее без Бога. Что ж, я также прочитал это послание и обнаружил, что он на протяжении всего его почти не останавливается на какой-либо другой теме, кроме способностей природы, в то время как Божья благодать почти полностью заключается в этом. Христову благодать, действительно, он трактует с крайней краткостью, просто упоминая это понятие, так что его единственной целью, по-видимому, было избежать скандала из-за полного ее игнорирования. Однако абсолютно неясно, имеет ли он в виду, что благодать Христа заключается в прощении грехов или даже в учении Христа, включая также пример Его жизни (значение, которое он утверждает в нескольких отрывках своих книг); или же он считает, что это помощь в хорошей жизни, в дополнение к природе и учению, благодаря вдохновляющему влиянию пылающей и сияющей любви.
Пусть они также прочтут, говорит он, мое послание к святому епископу Констанцию, в котором я — кратко, без сомнения, но все же ясно — соединил благодать и помощь Божью со свободной волей человека. Это послание, как я уже говорил, я не читал; но если оно не отличается от других писаний, которые он упоминает и с которыми я знаком, даже эта работа ничего не делает для предмета нашего настоящего исследования.