Однако, со своей стороны, я, как вам хорошо известно, и как я также заявил в книге, которую я адресовал нашему достопочтенному и престарелому Аврелию о событиях в Палестине, действительно был рад, что Пелагий в своем ответе исчерпал весь этот вопрос. Мне действительно показалось, что он самым очевидным образом признал, что в младенцах есть первородный грех, посредством анафемы, которую он произнес против тех людей, которые полагали, что грех Адама имеет только он сам, а человеческий род не пострадал, и придерживался мнения, что младенцы находятся в том же состоянии, в котором был первый человек до преступления. Однако, когда я прочитал его четыре книги (из первой из которых я выписал слова, которые я только что процитировал), и обнаружил, что он все еще лелеял мысли, которые противоречили кафолической вере, касающейся младенцев, я почувствовал еще большее удивление от лжи, которую он так беззастенчиво поддерживал на синоде Церкви, и по такому важному вопросу. Ибо, если он уже написал эти книги, как он исповедовал предать анафеме тех, кто когда-либо придерживался упомянутых мнений? Однако, если он намеревался впоследствии опубликовать такую работу, как он мог предавать анафеме тех, кто в то время придерживался этого мнения? Если, конечно, с помощью какой-то нелепой уловки он не хотел сказать, что объектами его анафемы были такие люди, которые в какое-то предыдущее время или уже тогда придерживались этих мнений; но что в отношении будущего, то есть в отношении тех людей, которые собирались придерживаться таких взглядов — он чувствовал, что для него было бы невозможно предрешать ни себя, ни других людей, и что поэтому он не был виновен во лжи, когда впоследствии был уличен в хранении подобных ошибок. Однако он не выдвигает этого довода не только потому, что он смехотворен, но и потому, что он не может быть правдой; потому что в этих самых своих книгах он одновременно выступает против передачи греха от Адама младенцам и прославляет работу Синода в Палестине, где он, как предполагалось, искренне предал анафеме тех, кто придерживаются спорных мнений, и где он, фактически, отбросил свое оправдание, практикуя обман.
Ибо какое значение для вопроса, которым нам сейчас предстоит заняться, имеют его ответы своим последователям, когда он говорит им, что причина, по которой он осудил пункты, которые были выдвинуты против него, заключается в том, что он сам утверждает, что первородный грех был вредным не только для первого человека, но и для всего человеческого рода, не путем передачи, а примером; другими словами, не потому, что те, кто был рожден в нем, переняли от него какую-либо вину, но потому что все, кто впоследствии согрешил, подражали тому, кто совершил первый грех? Или когда он говорит, что причина, по которой младенцы не находятся в том же состоянии, в котором Адам до преступления, заключается в том, что они еще не способны получить заповедь, в то время как он был способен; и потому что они еще не используют тот выбор разумной воли, который он, безусловно, использовал, поскольку в противном случае ему не было бы дано никакой заповеди? Как такое изложение пунктов, выдвинутых против него, оправдывает его, полагая, что он справедливо осудил положения, согласно которым грех повредил только ему самому, а не всему роду человеческому; и младенцы при их рождении находятся в том же состоянии, в котором и Адам; и что благодаря упомянутому осуждению он не виновен в обмане, придерживаясь таких мнений, которые встречаются в его последующих трудах, как то, что в младенцах нет или вины, и что в них нет ничего, кроме того, что создал Бог, — короче говоря, никакой раны, нанесенной врагом?