Следующее возражение касалось того, что Пелагий в той же своей книге написал так: Человек способен, если захочет, быть без греха; и что в письме к некой вдове он льстиво сказал: В вас набожность может обрести пристанище, какого она больше нигде не найдет; в вас праведность, хотя и чужая, может обрести дом; истина, которую никто больше не признает, может открыть для себя новую жизнь. обитель и друга в вас; и закон Божий, который почти все презирают, может быть соблюден вами одним. И в другом предложении он пишет ей: О, как счастливо и благословенно, когда та праведность, которая, как мы должны верить, процветает только на небесах, нашла убежище на земле только в твоем сердце! В другой работе, адресованной ей, после прочтения молитвы нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа и обучения ее тому, каким образом святым следует молиться, он говорит: Вы чисты от всего беззакония и обиды. каковы руки, которые я простираю к Вам; насколько праведны, чисты и свободны от всякого обмана уста, которыми я обращаюсь к Вам с мольбой, чтобы Вы смилостивились надо мной. На все это Пелагий сказал в ответ: Мы утверждали, что человек может быть без греха и мог бы соблюдать Божьи заповеди, если бы пожелал; ибо эта способность была дана ему Богом. Но мы никогда не говорили, что можно найти человека, который ни в какое время, от младенчества до старости, не совершал греха, но что если бы какой-либо человек был обращен от своих грехов, он мог бы своим собственным трудом и благодатью быть без греха; и все же даже при этом он был бы неспособен измениться когда-либо впоследствии. Что касается других заявлений, которые они сделали против нас, их нельзя найти в наших книгах, и мы никогда не говорили подобных вещей. Выслушав это подтверждение, синод задал ему этот вопрос: Вы отрицаете, что когда-либо писали такие слова; поэтому вы готовы предать анафеме тех, кто придерживается этих мнений? Пелагий ответил: Я предаю их анафеме как глупцов, а не как еретиков, поскольку догмы нет. Затем епископы вынесли свое решение в таких словах: Поскольку теперь Пелагий своими собственными устами предал анафеме это расплывчатое утверждение как глупое словоблудие, справедливо заявив в своем ответе, «что человек способен с Божьей помощью и благодатью быть без греха», пусть он теперь приступит к ответу на другие пункты обвинения против него.
Что ж, теперь, имели ли судьи власть или право осудить эти непризнанные и расплывчатые слова, когда ни один человек с другой стороны не присутствовал, чтобы утверждать, что Пелагий написал очень преступные предложения, которые, как утверждалось, были адресованы им этой вдове? В таком деле, конечно, было бы недостаточно предъявить рукопись и зачитать из нее слова, принадлежащие ему, если бы не было также свидетелей на случай, если бы он отрицал при зачитывании слов, что они когда-либо выходили из-под его пера. Но даже здесь судьи сделали все, что было в их силах, когда спросили Пелагия, будет ли он предавать анафеме людей, которые придерживались таких чувств, которые, как он заявил, он сам никогда не высказывал ни в речи, ни письменно. И когда он ответил, что предал их анафеме как глупцов, какое право имели судьи продолжать расследование по этому вопросу в отсутствие оппонентов Пелагия?
Но, возможно, этот момент требует некоторого рассмотрения, был ли он прав, говоря, что те, кто придерживался рассматриваемых мнений, заслуживали анафемы не как еретики, а как глупцы, поскольку это не было догмой. Вопрос, если честно ответить на него, без сомнения, далеко не маловажный — насколько человек заслуживает того, чтобы его называли еретиком; в данном случае, однако, судьи поступили правильно, полностью воздержавшись от него. Если бы кто-нибудь, например, утверждал, что орлята подвешиваются в когтях родительской птицы и поэтому подвергаются воздействию солнечных лучей, а чужих сбрасывают на землю как поддельных, причем свет каким-то таинственным образом является показателем их подлинной природы, его не следует считать еретиком, если история окажется неправдивой. И, поскольку это встречается в трудах ученых и очень часто воспринимается как факт, следует ли считать глупостью упоминать об этом, даже если это не правда? Гораздо меньше бы наша заслуга, которая приобретает для нас имя того, чтобы быть надежной, чтобы быть затронутой, если другие поверят нам, или благотворной, если не поверят. Если бы, чтобы сделать еще один шаг в качестве иллюстрации, кто-нибудь придерживался этого мнения и утверждал, что у птиц есть разумные души, исходя из представления о том, что человеческие души время от времени переходили в них, тогда действительно нам пришлось бы выбросить из головы и ушей подобную идею как самую гнусную ересь; и даже если бы история об орлах была правдой (поскольку перед нашими глазами есть много любопытных фактов которые являются правдой), нам все равно пришлось бы отвергнуть подобную идею как умом, так и ушами; и пришлось бы рассмотреть и продемонстрировать огромную разницу, которая существует между состоянием подобных существ, которые совершенно неразумны, какими бы удивительными ни были их способности к ощущениям, и природой, которая является общей (не для людей и зверей, но для людей и ангелов. Безусловно, существует великое множество глупостей, сказанных глупыми и невежественными людьми, которые все же не доказывают, что они еретики. Можно привести в пример глупые разговоры, которые так часто можно услышать о занятиях других людей от людей, которые никогда не изучали эти занятия, — одинаково поспешные и несостоятельные, будь то в форме чрезмерной и неразборчивой похвалы тем, кого они любят, или порицания в случае тех, кого они случайно не любят. То же замечание можно было бы сделать относительно обычного течения человеческого разговора: всякий раз, когда речь заходит о предмете, который требует четкости изложения, но выбирается наугад или подсказывается мимолетным моментом, он слишком часто пронизан глупым легкомыслием, будь то произнесенное устами или выраженное письменно. Действительно, многие люди, когда им мягко напоминали об их безрассудных сплетнях, впоследствии сильно сожалели о своем поведении; они с трудом вспоминали то, что никогда не произносили с определенной целью, но изливали чистым потоком случайных и необдуманных слов. К сожалению, почти невозможно полностью избавиться от таких ошибок. Кто тот, что не срывается с языка и не оскорбляет словом? Однако в мире имеет значение, в какой степени и из каких побуждений, и исправляется ли вообще человек, когда его предупреждают о его ошибке, или упрямо цепляется за нее, чтобы создать догму и устоявшееся мнение о том, что он сначала высказал не нарочно, а только по легкомыслию. Хотя тогда, в конечном счете, выясняется, что каждый еретик — дурак, из этого не следует, что каждый дурак должен быть немедленно назван еретиком. Судьи были совершенно правы, заявив, что Пелагий предал анафеме рассматриваемую неопределенную глупость, дав ей подходящее определение, поскольку, даже если бы это была ересь, не могло быть никаких сомнений в том, что это глупая болтовня. Следовательно, что бы это ни было, они обозначили преступление общим названием. Но были ли процитированные слова использованы с какой-либо определенно догматической целью или только в расплывчатом и неопределенном смысле, и с несущественностью, которую можно было бы легко исправить, они не сочли необходимым обсуждать в данном случае, поскольку человек, который предстал перед ними на суде, отрицал, что эти слова вообще принадлежали ему, в каком бы смысле они ни использовались.