Поскольку Пелагий присутствовал при обсуждении этих отрывков из Священных Писаний и своим молчанием признал, что сказал, что придерживается того же взгляда на их значение, как это случилось, что, пересмотрев свидетельство апостола, как он только что сделал, и обнаружив, что он сказал: Я не достоин называться апостолом, потому что я преследовал Церковь Божью; но по благодати Божьей я тот, кто я есть ( 1 Кор. 15:9-10); он не понимал, что с его стороны было неуместно говорить, отвечая на вопрос об изобилии милостей, которые получил упомянутый апостол, что он показал себя достойным получить их, когда сам апостол не только признал, но и добавил причину, чтобы доказать, что он был недостоин их — и самим этим фактом изложил благодать действительно как благодать? Если бы он по той или иной причине не мог обдумать или вспомнить рассказ его святейшества епископа Иоанна, который он слышал некоторое время назад, он, несомненно, мог бы уважать свой собственный недавний ответ на синоде и вспомнить, как он предал анафеме, но незадолго до этого, мнения, которые выдвигались против него и Целестия. Теперь среди них ему возразили, что Целестий сказал, что благодать Божья даруется в соответствии с нашими заслугами. Если, в таком случае, Пелагий правдиво предал это анафеме, почему он говорит, что все эти милости были дарованы апостолу, потому что он их заслужил? Отличается ли значение фразы «достойно получать» от значения выражения «получать по заслугам»? Может ли он с помощью какой-либо спорной тонкости показать, что достоин человек, у которого нет заслуг? Но ни Целестий, ни кто-либо другой, все мнения которых он предал анафеме, не имеют намерения позволить ему затуманивать фразу и прятаться за ними. Он настаивает на этом и прямо говорит: И эта благодать была помещена в мою волю, в зависимости от того, был я достоин или недостоин ее. Если, таким образом, утверждение, в котором провозглашается, что Божья благодать дается пропорционально нашим заслугам тем, кто достоин, было справедливо и истинно осуждено Пелагием, как могло его сердце позволить ему думать или его устам произносить такое предложение, как это: Мы говорим, что Бог дает человеку, который доказал, что он достоин их получить, все милости? Тот, кто тщательно обдумывает все это, может не испытывать некоторого беспокойства по поводу своего ответа или защиты?
Почему же тогда (скажет кто-нибудь) судьи одобрили это? Признаюсь, я даже сейчас с трудом понимаю, почему они это сделали. Этому, однако, не приходится удивляться, если некоторые краткие слова или фразы тоже легко отвлекали их внимание и слух; или если, потому что они думали, что это может быть как-то истолковано в правильном смысле, то, добившись от самого обвиняемого такого ясного признания истины на эту тему, они решили, что уточнять его не стоит, чтобы не возбудить спор о словах. То же чувство могло бы возникнуть и у нас, если бы мы сидели с ними на суде. Ибо, если бы вместо термина «достойный» было использовано слово «предназначенный» или какое-либо другое подобное слово, мой разум, конечно, не испытывал бы никаких сомнений, а тем более беспокойства по этому поводу; и все же, если бы утверждалось, что тот, кто оправдан избранием благодати, называется достойным не по предшествующим добрым заслугам, а по предназначению, точно так же, как он называется «избранным», было бы действительно трудно определить, можно ли назвать «достойным» того, кто оправдан избранием благодати»; так он обозначается вообще или, по крайней мере, без какого-либо оскорбления разумного взгляда на предмет. Что касается меня, то я действительно мог бы с готовностью отказаться от обсуждения этого слова, если бы не трактат, который вызвал мой ответ, и в котором он говорит, что вообще не существует Божьей благодати, кроме нашей собственной природы, безвозмездно созданной с помощью свободной воли, вызвавший у меня подозрения и беспокойство по поводу фактического значения слов Пелагия — использовал ли он понятие в аргументации без какого-либо точного намерения относительно его смысла, или же как тщательно выверенное догматическое выражение. Последние оставшиеся заявления оказали такое воздействие на судей, что они сочли их достойными осуждения, не дожидаясь ответа Пелагия.